Если несказанность не может быть выражена «вбок», то, следовательно, есть высшая сфера, где она вполне высказывается? Или иначе: несказанность человека не от сего мира, а от мира иного, она отвечает идеальному миру. Более того, несказанность — это отсвет мира идеального. В мире, же сем она предстает как остаток человеческого в человеке. И наоборот, несказан человек относительно сего мира. Как таковая, несказанность осколок идеального мира в человеке как общественном существе.
Но если так, то несказанность есть эманация идеального, проникающая от разума до сердца, но не пронизывающая все человеческое существо. Как эманация она упирается в общественную сущность, по сю сторону и в глубине которой —бытие человека. Так что несказанность и бытие не одно и то же (см. выше). Да и с само стоянием несказанность не совпадает полностью. Самостояние — путь к несказанности, а в ней — ко всезначимости. Но для этого необходимо открытие бытия, с тем чтобы не только пересечь, а в целом гармонизировать общественные связи в перспективе идеального мира, т. е. стать бытием-в-сознании-мира. Человек открывается (истекает) бытием, раскрывается (гармонизируется) сущностью и покрывается (определяется) духом.
Вся задача человека в том, чтобы быть. Дух святит, сущность наличествует и только в бытии человек дерзает, надеется, верит.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
1. Почему несказанность человека высказывается, успокаивается в триединстве становления человека? Потому что в нем определяется вертикаль бытия, полнота самостояния. Немота половинчатого, сбоку мира бытия, где Другой отчужден, преодолевается. Вбок несказанность не может быть высказана. А боковым является все, что вне вертикали самостояния. В' боковом (горизонтно плоском) воззрении на мир и других человек не только мир уплощивает и других превращает в примеры (экземпляры) человека, но и себя элиминирует из мира и сам обезличивается среди других. В вопрощании о себе человек находит решения только в триединстве становления. То есть поворот на себя — это в то же время обретение глубин и высот самостояния. Даже самое наглое, самоуверенное Я, то самое единственное Я, которое никого и ничего не признает, перехватывается в вертикали самостояния.
Что же касается того, что это безличные суждения о третьем лице, а не исповедь от имени первого лица — вот теперь и здесь присутствующего и пишущего эти строки (имярек),— то тут опять-таки дело в боковом обращении писателя к читателю. Сам язык есть обращение половинчатого общественного существа к другим половинчатым общественным существам. Оттого и неизбывна несказанность человека — и она даже усиливается, когда человек анализируется в понятиях,— что приходится использовать язык как средство общения. Но язык в триединстве немеет, и лишь в молчании перед небесами и во вчувствовании внутрь себя несказанность «высказывается», выражается. Правда, ни с небесами, ни с собой внутренним не говорят. Разговор, диалог вообще всегда плоскостей и замкнут в круг вопросов-ответов, т. е. определен.
Самостояние же — это не разговор, оно не определено. О нем вообще нельзя говорить ни в первом, ни третьем лице, ни в повествовательных предложениях, ни в форме исповеди (как у Августина, Руссо и др.).
Самостояние не разговор, упирающийся в какие-то пределы, оно неопределимо, потому что есть само раздвижение границ человека в глубинах бытия и высотах духа. Оно всегда бывает впервые с человеком. А может быть, и единственный раз посещает человека. Все истинное бывает только однажды (Фейербах).
2. Да, но проблема ведь в том,— в несказанное,— что нечто, называемое человеческим, не относится ко всем в равной мере, так чтобы человеком представал «пример» человека (р. II; гл. I), а Я оставался при этом в стороннем взгляде на него? Надо, чтобы Я присутствовал незаместимо в человеке. Хотя и выпячивать Я нельзя («Введение»). Но главное — это чтобы человеческое не оказалось повторимой сущностью: как в Другом, так и в Я. А ведь уже произнеся слово «человек», мы травим человеческое. Сказанный человек уже не человек, несказанный — еще не человек. Первое убивающее определение (обобщение в роде), второе — мука Я, желающего выразиться в роде. И если даже сказать, что Я дочеловечно и преодолевается не в роде, а в сверхчеловеческом (III; I; 1), то и в этом случае перед нами некая повторимая судьба человека окажется. На это способен каждый. И смысла здесь тогда нет.
И дело опять-таки не в том, чтобы себя «подсунуть» (читающей публике) в качестве человека. Потому что и это может делать каждый. Получается, что в любом случае человек — это абстрактная общность, в которую мы неумолимо впадаем. Или человек — это родовая тавтология. Может, выход в том, что недочеловек через человека есть сверхчеловек (III; I; 1)? Хотя и это повторимо. Дай любую формулу, но человека в ней не будет. Он будет так или иначе смазан на нет. Потому что все это будет относиться к каждому. А этого никак нельзя допустить.