В том-то и дело, что человеческое абстрактно, безлично, всем индивидам тождественно (II; II; 2). В том и трудность, что выбраться из него можно и нужно как из общественной сущности. Оно почти необъятно. И сбиваешься на него невольно, говоря о дочеловеческом и сверхчеловеческом. Более того, и в действительности человеческое стягивает к себе дочеловеческое и сверхчеловеческое. Надо избавляться поэтому от их интуиции и иллюзий и, следовательно, брать в оборот само человеческое. Есть постоянная путаница всех этих вещей. Оттого и кажется, что проблема человека нерешима. За преодолением общественной сущности человека наступает черед преодоления самого человеческого в человеке.
Но надо при этом различать «человеческое» и «человек». Это не одно и то же. Человек = дочеловеческое + + человеческое + сверхчеловеческое; Я + Другой + Всеединство.
Преодоление человеческого уже дано, например, в биологизаторских концепциях, с одной стороны (= уход в дочеловеческое, без его снятия), в религиозно-философских концепциях, с другой (= выход на богочеловеческое). Это теоретически. Но и на практике человеческое преодолевается экономически, социально, духовно. «Полным» преодолением человеческого является политика (= разрыв человеческого). И в политике же сходятся биологизаторский примитивизм и религиозная эстатология.
Сокровенное, интимное, непосредственное — это как раз открытое, сквозное, опосредованное, а следовательно, и проблематичное, и непрерывно жизненно разрешаемое. И нельзя их путать. Пишется, например, из сверхчеловеческого в дочеловеческом о человеческом. То есть пишет недочеловек о человеке в петле сверхчеловеческого. Потолок высших, трансцендентных измерений всегда задан и вечно неизменно один и тот же: от Платона до Гегеля, от Сократа до Глюксмана, от Сенеки до Тейяра.
4. Но, может, «слишком человеческое» стихийно выбрасывает человека в сверхчеловеческое состояние? И только тогда он обнаруживает в себе его, чтобы «упасть» ниже других в дочеловеческое. И тут же впервые осуществляется признание других. До этого человек сам постоянно смутный Другой в себе. Смятения души тогда оборачиваются мятежностью в духе и вступает в силу звериный инстинкт Я, с которым-то и нужно справляться человеку для жертвования другим. И это и есть человеческое дело. Оно уже не относится ко всем как формальное предназначение каждого, а есть само содержание отношения преодолевающего себя недочеловека ко всем другим. То есть то, что относится ко всем извне-формально (на удочку чего и попадается «теория»), « становится отношением ко всем данного эго.
Вообще ведь даже странно, что человеческое относится ко всем?! Кто это относит? Точнее, не кто (не бог, конечно), а что относит? Тогда ответ будет ясен: сущность человека имеет объективно-предметные основы или животные начала. Это родовая природа человека (Фейербах). Это производительные силы (Маркс). Это различного рода истинкты (от воли до либидо). То есть нечто вменяет всем быть в общности. Неважно что это, но оно присутствует в отношениях и в самих индивидах как субстанция, стягивая к себе их свободы.
А надо, чтобы человеческое не извне или пусть изнутри индивидов (все равно) относилось ко всем, а чтобы оно стало отношением некоего субъекта ко всей субстанции человеческого. Это дано в подвиге Христа, но это может присутствовать и в других самопожертвованиях подвижников (II; II; 1). Так что человеческое не есть, а должно быть. Формально оно есть, но эту-то внешнюю форму и нужно нарушить. Человеческое из полусонного состояния должно стать бодрствующим подвижничеством. Быть можно только в ответственности за всех и за все (Достоевский).
Можно ли сказать, что и это формальное предназначение, на которое способен каждый? Нет, это дело человека. Это не то, на что способен каждый, а то, что может и должен выполнить только данный человек, потому что ответственность берется мировая. Может, даже и каждый способен, но выполняется только мной. Да и себя Я нахожу в человеческом деле, а не до него. И содержанием этого дела и является мое утверждение всех в человечестве.
5. Может быть, все это так, но исподволь отправляешься от человека, а не от дочеловеческого? Но в таком случае почему бы человеческому не быть действительно «совокупностью общественных отношений», повторимой сущностью, относящейся ко всем другим? Ко мне же как к недочеловеку оно не относится. То есть ко мне как социальному индивиду оно относится в такой же мере, как и к другим. Ничто человеческое мне не чуждо как представителю оода человеческого. Однако наряду с человеческим есть и сверхчеловеческое, а следовательно, и дочеловеческое. Более того, человеческое — это противоречивая сущность, понять ее можно лишь в перекрестии дочеловеческого и сверхчеловеческого.