То, что говорится о человеке — это говорится не обо мне. «О другом все песни сложены...» (Бахтин). То есть и обо мне, конечно, при этом говорится другими. Но в том меня, собственно, нет. Я себя в том не вижу. То есть Я не вижу себя в человеческом, хотя само человеческое, может быть, и вижу. Это то общее, в котором еще нет места для меня. Может Я и смогу усмотреть себя в человеке, но — и это главное — человека в себе Я при этом не усматриваю. Когда Я вижу себя в человеке, то это как раз относимо к каждому. Это отношение, где субъектное подчинено субстанциальному, сущностное стягивает к себе все бытийное, в необходимости растворяются свободы. То есть это обманчивое, самоотчуждающее видение человеческого. Отчуждение всегда осуществляется для всех индивидов скопом. Оно характеризует не положение свободной индивидуальности, а омассовленных индивидов (II; III; 3). Это понятно.
Но почему Я не нахожу в себе человека? Потому ли, что мое отношение к другим (и миру) необорачиваемо (Бахтин)? Да, и это присутствует здесь. То есть навсегда, бесконечно устремлен к человеческому без того, чтобы исчерпать его вплоть до кончины в сем мире. Я не могу обернуться на себя. А если даже и оборачиваюсь, то на момент, тут же снимаемый в отношениях к другим. Да и к себе-то Я обращаюсь лишь как к внутреннему Другому. Это и есть обреченность на свободу (Сартр).
Но к этому прибавляется и другое обстоятельство. В необорачиваемости может находиться и каждый, поэтому здесь тоже дано отчуждение, только в плане сознательного самоотвержения (II; II; I). Это социально ценностная ориентация индивида. Она одобряема нормативно как в праве (гражданственность), так и в нравственности (альтруизм). Но это внешний человек, находящийся в бесконечном приобретательстве, бегущий от себя. Или это общественный человек, утверждающий человеческое ради человеческого же. И все одинаковы. Но человеческое при этом не обогащается, т. е. оно может расти количественно: экономически, технически, пространственно, во времени и т. д. Но качество жизни определяется не этим, а духовными приращениями. А они возможны из дочеловеческих истоков. Себя Я могу увидеть в человеке, но человека в себе не нахожу потому именно, что вместо него выступает невыразимое, несказанное, дочеловеческое Я.
Но может быть и наоборот, что себя Я не вижу в человеке, потому что во мне дочеловеческое Я во всей его несказанности, а человека в себе нахожу, потому что сущность стягивает меня как свое явление. Как социальный индивид Я зацеплен сущностью в роде. Находить в себе человеческое — это и значит безропотно подчинять ся сущности. Впрочем, это нормальное состояние общественного человека. Но важнее именно не видеть себя в человеке, т. е. обнаруживать дочеловеческие истоки. Находить в себе человеческое можно в той степени, в какой оно относимо к каждому. Человеческое относится к каждому в равной мере. Но в той же мере в нем нет меня. Я не вижу себя не только во внешнем человеке, но, не нахожу себя и внутренне. Потому что первый слой внутреннего — это слой человеческого и только под ним, собственно, таится Я- Это и либидо, и воля, и интуиция, одним словом дочеловеческое.
6. Допустим. Но ведь и дочеловеческое относится к каждому? То есть в каждом есть дочеловеческое и тогда самостояния человека не будет? Может быть, ставку сделать на сверхчеловеческое? Самостояние человека возможно в преодолении человеческого в сверхчеловеческом? А в дочеловеческом только его основа, исток? Можно ли так представлять? Нет, самостояние дано в триединстве дочеловеческого, человеческого и сверхчеловеческого. Хотя несказанность в дочеловеческом, повторяемость в человеческом, а всеединство в сверхчеловеческом.
Можно, конечно, сказать, что и это повторимо каждым индивидом. Но в том и сила человеческого, что оно довлеет дочеловеческому и сверхчеловеческому (наброшено на него). Само его обогащение из дочеловеческого и преодоление в сверхчеловеческом (видимо, это эпохальное событие в культуре, а не постоянно творится) становится повторяемым человеческим делом. То есть сотрясение и снятие человеческого сменяется тем, что человеческое само распространяется на дочеловеческие истоки и сверхчеловеческие высоты, т. е. они оказываются если не рядовыми вещами, то во всяком случае нормальными измерениями, человеческими основами и перспективами в горизонте его мира. Здесь, таким образом, есть некая пульсация, где человеческое занимает центральное место и сжимается-разжимается в дочеловеческом-сверхче-ловеческом.