Впрочем, к культуре это относимо с оговорками. Здесь все сложнее. Событие в культуре неповторимо. В ней человеческое есть безмерное распространение на дочеловеческое и сверхчеловеческое. Хотя цивилизационно человеческое стискивается в дочеловеческом-сверхчеловеческом. Но так ли? Точнее, видимо, в культуре (ее рамках) происходит утончение, одухотворение человеческого в дочеловеческом и сверхчеловеческом. Здесь — движение извне вовнутрь человеческого. В цивилизации же наоборот, как раз имеет место раздвижение человеческого на дочеловеческое и сверхчеловеческое.
Но это, если иметь в виду, что человеческое есть тавтологическое в роде, дочеловеческое как уникальное, сверхчеловеческое как всеединое.
Однако почему человеческое непременно должно быть повторяющимся? Тогда ведь это не человеческое. Другое дело «слишком человеческое», понимай: внешне человеческое. Может, дочеловеческое есть повторимое свойство? А сверхчеловеческое смежно с этим — всеединство? То есть каждый способен на что-то как недочеловек. К каждому относимо дочеловеческое, а не человеческое, собственно. Поэтому ведь и возникли мучения, что человеческое никак «не хотело» относиться к каждому. А относимое к каждому человеческое — это уже падшее человеческое. В то же время падшее человеческое и есть Я, т.е. несказанность дочеловеческого. А несказанность его в абстрактности Я, разделяемого каждым индивидом. Она не в мощи Я, из которого можно было бы «взорвать» человеческое, а в тривиальности тождественного всем другим обособленного существования единичности (II; III; 3). То есть дочеловеческое — это и несказанность Я, но это и атомистичность человека. Хотя несказанность здесь в негативном, а не ценностном плане, как невыразимость повторяющегося существа.
Когда Я не вижу себя в человеке, то именно потому, что во мне недочеловеческая повторяемость. Когда же нахожу человека в себе, то это значит, что дочеловеческое снято и осуществлен акт выхода на сверхчеловеческое всеединство.
Допустим. Но тогда человеческое есть смычка дочеловеческого-сверхчеловеческого. Уникальность его в универсальности, оно навсегда открыто, промежуточно, следовательно, оно не есть какая-то неизменная сущность. Повторяемость перетекает во всеединство непрерывно. А всеединство обратно застывает во всетождественности атомистических индивидов. То есть и всеединство мерно успокаивается в распадающихся индивидах, в многовариантности дочеловеческого человека.
Но человеческое бьется, пульсирует потому, что дочловеческое в своей глубине и сверхчеловеческое в его предельности (вселенскости) сходятся как микромир и мегамир. В них в целом и дан человек.
Однако, видимо, не всеединство из повторяемости, а повторяемость из всеединства получается? Вот здесь-то и работают общественные законы. Гражданское общество, права человека, свободы личности и закрепляют «идеалистически» единичность из единства. То есть, если человек рвется к сверхчеловеческому всеединству, то общество тянет обратно и сбрасывает его (закрывает) к дочеловеческой единичности (III;I;3). То есть открытость человека от дочеловеческого до сверхчеловеческого перекрывается общественными отношениями.
Но тогда несказанность не сводится к атомистичности, она в открытости человека и, следовательно, никогда до конца не будет сказанна как его существование в качестве третьего человека. Тогда и триединство имеет своим несущим — третье существо. Все таким образом сходится. Само человеческое неопределенно и неопределимо. Оно есть не должное, которое стремится состояться, а сущее, живое, «еще не...» (Блох). Это не то, на что способен каждый, а то, на что никто не способен. Конечно, Я вношу себя в междумирье отношений, опредмечиваюсь в результатах деятельности, нахожусь в общении, дерзаю в творчестве. И каждый в том же положении: устремлен к общественной сущности. Но это действие из дочеловеческого Я и, следовательно, еще не человеческое или уже не человеческое, дело. Человеческое истекает не из дочеловеческого, хотя оно внутри него (ничтожность), а из сверхчеловеческого. Каждый сознательно деятелен, некоторые стихийно вступают в общение, но никто не знает, в силу чего он творит. То есть, каждый знает в себе недочеловека (зверя), некто способен чувствовать Другого (другое), но никто не есть сверхчеловек.
Первичное (сверхчеловеческое) не есть нечто, с чем можно иметь дело, брать в оборот, его можно лишь реализовывать. Человеческое и есть осуществление сверхчеловеческого в сем мире. На него не выбираются, а в нем пребывают, причем не как обособленные индивиды, на свой страх и риск осуществляющие его в земной жизни, а как духовное единство или единство в духе. Но есть и зло в мире — обособление и обособленность существования (В. Соловьев). Добро застывает в зло, проходя человеческое и падая ниже его до внешней собственности или голой самостности. Здесь-то и выступает каждый, здесь-то и происходят безличные повторения, здесь борьба всех против всех. То есть повторение в переходе от человеческого к дочеловеческому, а не в реализации сверхчеловеческого в человеческом. Следовательно, здесь две ступени (или порядка) в сущности человека: 1) от сверхчеловеческого к человеческому и 2) от человеческого к дочеловеческому. Общественная жизнь построена на втором. Она есть продолжающееся грехопадение человека. Но есть надежда, что дочеловеческое, неотъемлемо присутствующее в человеке, будет теснимо из сверхчеловеческого. Так что душа человека подменит его внутреннюю ничтожность (точечность), чтобы напрямую сообщиться со вселенским духом (I; III; 3). Пока же есть разрыв имманентного и трансцендентного, что, впрочем, понятно из самого смысла этих вещей.