Но что тогда позволяет говорить об одновременном дополнении человека в сущности и снизу в бытии, и сверху в духе? Да, но крены в сторону внешнего и внутреннего, духовного и материального и т. д., хотя и являются уделом различных индивидов, но происходят они в одной и той же общественной сущности человека.
В то же время сущность человека, определенная Марксом как «в своей действительности совокупность всех общественных отношений», с одной стороны, продолжает завораживать исследователей, с другой, вовсе отбрасывается с биологизаторских позиций, но, будучи формально правильной, она все-таки нуждается в содержательной коррекции, тем более в современных условиях глобализации общественных проблем. Потому и происходит барахтание в антиномиях индивидуального и тотального, уникального и универсального, субъектного и субстанциального, что мы ограничиваем человека общественными отношениями или ограничиваемся человеком в его замкнутости на себя. А ведь человек потому и человек, что он открывается в том, что не есть человек. Не подминать мир под себя (как субъекта или субстанции) нужно, а освобождать его от себя.
Но это в свою очередь возможно не тогда, когда «человек — мера всех вещей» (Протагор), а когда сами «вещи», т.е. предметный мир, причем не в виде (присвоенной и застывшей) собственности, а в развивающемся его многообразии, становится мерой человека. А следовательно, в максимуме — как непрерывно открываемый человеком мир. И собственно, мера человека, так сказать, в его авангардной роли в процессе становления мира. Человек идет впереди мира, и только удерживаясь в этой позиции, «владеет» миром, только как результат есть его предпосылка, как свобода есть его необходимость. Человек не завоеватель, а победитель мира (А. Шопенгауэр).
Да, но как добиться того, чтобы общественная реальность действительно стала «промежуточной» в становлении человека? Через подчинение самого общественного человека сверхчеловеческому: родовым высотам в духе и природным горизонтам в душе. И в этом смысле родовой человек глубже, чем общественный, а природный индивид (индивидуальность) тоньше, чем социализированная личность. То есть в высоком духе надо открыть родового человека, а в горизонтах души — природного индивида.
Но возможно ли возвышение человека над обществом, если последнее ориентировано «сугубо на человека?» То есть проблема-то заключается в том, что человек как раз «возвышен» в своей гордыне «в этом антропоморфном и антропоцентрическом мире ищет не единства с природой, но обладания ею». Общество (= политика) возвышает человека над природой, понимай: за счет эксплуатации природы утверждает человека. Следовательно, возвысить человека над обществом можно только за счет подчинения человека природе и эксплуатации «общественного». Общество подчиняет себе человека за счет природы. Нужно, следовательно, чтобы природа подчинила себе человека за счет общества. Общество рассчитывается с человеком природой (ее растерзанием) и человеку теперь надо рассчитываться ради природы обществом.
Что касается состояния осмысливаемой проблемы, то отдельные подвижки в современной философской литературе есть, но удовлетворительного ее решения в целом все еще нет. Дело даже не в том, чтобы создать некую целостную концепцию или отдельную философию человека, к этому можно только стремиться, а в том, что здесь довлеет объектный или пусть субъект-объектный подход, где человеческое обездушивается, убивается в определениях, протягивается как экземплярное в неких состояниях, качествах и т. д. «он-человека». Господствует сторонний взгляд, где автор дистанцирует от того, что он пишет о человеке и на поверку остается просто штамп, пример человека. То есть даже так, что существующая литература по человеку не удовлетворяет именно потому, что в ней есть стремление во что бы то ни стало решить или устранить, а не выдержать проблему человека. Поэтому она больше дает толчок к тому, чтобы пройти путь обратный. Больше в этом смысле дают те заделы в истории философии, в которых были попытки выдерживания проблемы человека: экзистенциализм, персонализм, неомарксизм. Впечатляют работы представителей русской философии, которые стали публиковаться недавно. А от них идешь к номиналистам, далее к неоплатоникам, далее к софистам. Требует своего осмысления в этом плане и древнекитайская, и древнеиндийская философия. То есть проблема человека требует как бы обратного прочтения истории философии, да и всей истории культуры. Хотя это задача, выходящая за пределы нашей работы и, так сказать, на перспективу, потому что все-таки прежде нужна какая-то своя «версия» человека, чтобы не потонуть в огромном материале истории философии. Кроме того, все это не значит, что там, в прошлом, проблема человека была уже решена, исчерпана и теперь мы способны только на реминисценции. Нет, проблема человека каждой эпохой решается по-своему, более того она впервые только и ставится по-настоящему теперь, вместе с глобализацией общественных проблем. Потому что общечеловеческое — это и есть собственно человеческое. В том смысле, что каждый теперь претендует и должен претендовать на то, чтобы выразиться как человек, заглядывая по ту сторону социальных порядков для утверждения мира в себе и вне себя. И, следовательно, проблема в том, чтобы тронуть человеческое в человеке. Всегда были «подходы», «направления», но не было самого человека. Он приносился в жертву теории.