Но проблема не в том, чтобы только выразить «я» в рамках всеобщего или вывести его за рамки всеобщего, а в том чтобы практически опрокинуть формально общее, уничтожить господствующие над индивидуальностями силы. При этом находится и некий внутренний эквивалент отвергаемого внешнего мира, замена ему в душе и делах человека. Не бесконечен (в дурном смысле) самопоиск его, есть мера (внутренняя свобода), за которой обозначается новый мир, требующий упразднения мира старого, довлеющего человеку. Собственно, это и есть «внутренний человек». Единичности здесь не аннигилируют во всеобщем, наоборот, оно само низводится с уровня господствующего над индивидами социал-органического единства до всего лишь противостоящего им внешнего мира. Общественная необходимость пробивается изнутри свободами и постепенно раскатывается на периферии человеческого существования, чтобы, в конце концов, как старый мир, вовсе исчезнуть, т. е. перестает быть перед внутренними силами человека на только господствующим всеобщим, но и внешним миром.) И надеждой, и опорой нового мира становится сам человек. Он оживает, просыпается из безличности. Ставка может быть сделана только на собственные силы человека. И мера перехода к новому миру не в достижении каких-то скрытых субъективных качеств, а в оборачивании самого человека целым миром.
Следовательно, должны быть пределы духа, внутри которых бы обозначались истоки бытия человека. Хотя жизнь не сводится к духу, и в этом все дело. От духа до бытия ряд опосредовании: нравственные, эстетические, социальные, политические, экономические. Равнодушная к человеку общественная субстанция в приближении к. нему оборачивается беспокойной субъектностью, всеобщность духа — душевной индивидуальностью. Но в целом, здесь три момента: 1)всеобщность духа; 2)все остальные общественные опосредования; 3)индивидуальность души.
Без учета субстанциальности, в чем бы она ни представлялась, и субъектности человека не уловить. И вся проблема в опосредовании субстанциальности и субъектности человека в чем-то третьем. Все остальное в человеческом мире несамоценно, промежуточно, исторично. Но в то же время, лишь представляя этот мир сполна в субъектности и субстанциальности, можно понимать человека. Это истоки и пределы человека. В них он раскрыт и определен. Открыть человека — это открыть промежуточный мир человека от субъектной души до субстанциального духа. Не только чудаки-творцы — существа не от мира сего, но в целом человек не от мира сего. Он не вне мира существует, но несет его в своей общественно-исторической, душевно-духовной сущности. Он и в душе распахнут, и в духе разомкнут.
Да, но каким образом тогда в них опосредуется мир человека? В обособленном существовании он может выпадать из мира и ютиться вне его, а в отчуждении общественной сущности растворяться в безличном, объектно вещном мире. И только в одновременности душевно-духовного бытия он обладает миром, только во внутренней глубинности и внешней беспредельности опосредует мир.
Реальный, конкретный, деятельный индивид пребывает во всеобщности духа. Дух — это горизонт мира человека, то, на что ориентированы «теоретически» его органы чувств, во что упирается его зрение, что улавливается его слухом, одним словом, ойкумена чувств — самое дальнее, почти запредельное, неуловимо пограничное в бытии человека. Душа же — внутренняя опора, глубина бытия человека, то, из чего исходит человек в жизнедеятельности. Это не просто отражение духа в человеке или единичность духа как микрокосм в макрокосме, а даже его противоположность. Душа дана внешне в потребностях, интересах, мотивах, целях деятельности. Опосредуясь же предметной деятельностью, она выходит на уровень духа.
Разумеется, ни дух, ни душа не являются самосущими, это лишь внешняя и внутренняя открытость бытия человека, одновременно данные в его становлении. Можно ли «измерить» дистанцию между эмпирическим индивидом и духом, в котором он находится? Можно ли добраться от отдельного человека до высот искусства, пределов нравственности, истин науки? Нет, они бесконечно далеки, если он не обладает душой, внутренне опустошен как точка приложения внешних сил в общественных отношениях. Высоты духа измеряются глубинами души. Человек не только пребывает в духе, но и улавливает его, если вынашивает в виде души новый дух. В становлении человека душа уравнивается с духом, будь он каким угодно: отчужденным, субстанциальным, абсолютным. Насколько способен человек созерцать внешний мир, настолько же обладает он возможностями проявлять и свой внутренний мир. И только там он находит силы для переустройства мира реального как мира третьего, или вообще способен обнаруживать себя как такового.