Человек не дублирует общее, а проникает его своей индивидуальностью, пронизывает в становлении. Иначе никакой души человека и нет. Он задан как общее, но он и живет в общем, страдает, надеется, верит как индивидуальность.
Социальное недостаточно для описания индивидуальности. Тем более, субстанциально социальное. Оно промежуточно (функционально), а не причинно по отношению к индивидуальному. Это «средний термин» в суждении об индивидуальном (по Гегелю). Тем более, что социальное не есть противоположность индивидуального; человек есть общественное существо, а как личность — особенное общественное существо.
Но тем не менее социальное не исчерпывает природы человека. Это не значит, что нужно для полноты понимания человека учитывать и «биологические» характеристики наряду с остальными, социальными, как это пытаются делать некоторые исследователи, а что надо подняться над самим социальным. Не редукцию социального к биологическому производить для определения индивидуального, а осуществлять опосредование самого социального, пробиваясь через него в те трансцендентные устремления (измерения) человека, благодаря которым он обладает посюсторонними свободами. Это — духовность человека, открытость его на «пределах» мира, вселенскость его, за счет которой он индивидуален, но не тонет в ней как абстрактная единичность.
Но мы приходим в мир из ниоткуда и уходим в никуда. Так какое же тогда опосредование мира может быть? Если бы только из ничто мы устремлялись во Вселенную, но ведь в действительности из ничто уходим в ничто? Следовательно, должны быть какие-то производительные, социальные и духовные силы, которые выводили бы человека из ничто во Вселенную. Или, если этого нет, то в имманентном и трансцендентном мы исторически (в какой-то степени) отодвигаем ничто в истоках и покрываем его в перспективах становления. Но тогда именно социальное, т. е. общественная сущность человека, является определяющим, опосредующим моментом. И противоречие имманентного и трансцендентного в человеке является по содержанию социальным. Не человека нужно накладывать на общественные отношения, а из общественных отношений (и в то же время в производительных, социальных и духовных силах) раскрывать человека. То есть не социальное опосредовать в человеке, а человека опосредовать в социальном. Человек выдерживает противоречие имманентного и трансцендентного, но это не противоречие в человеке, а социальное противоречие. Собственно, это реальность, разрывающая человека на дольние существования, на добро и зло, истину и заблуждение, прекрасное и безобразное. Достоинство человека лишь в том, что он способен разрешать эти противоречия. Вообще выявлять противоречия в реальности. Постигать саму реальность как противоречие. И «белое пятно», тайна невыразимости человека лишь в том, что он выдерживает или опосредует реальность как противоречие. Он одновременно находится и по сю и по ту сторону реальности. Он, кажется (идеально) в сознании почти владеет ею, но на деле это реальность владеет им.
Таким образом, исходя из человека, будь то в имманентности или в трансцендентности его, общественную жизнь, как будто, не понять. Но исходя из общественной жизни, социально-культурной практики, человека понять можно. Однако для чего нужно понимать человека? Не для того ли, чтобы представить саму общественную жизнь как человеческую? Ведь не человеческую жизнь нужно понимать как общественную, а общественную — как человеческую, т. е. как единство в многообразии индивидов. Не накладывая человека на общество, тем не менее само общество представить как сумму связей, отношений между индивидами, раскрыть его лишь как определенное единство в многообразии людей, как систему отношений в многомерности человеческого становления, как субстанцию в субъектностях и т. д. Если и нужно исходить из общественного, то не как чего-то вне-человеческого, а именно как непосредственно (или эмпирически) человеческого.
Но надсоциальна ли всеобщность человека? Тогда ведь он действительно становится «по ту сторону добра и зла»? Всеобщность человека ведь должна вырастать из общественных отношений, а не нависать над ними извне? Или в виде новых общественных отношений складываться? Да, но так или иначе, человек превышает социальное, не приспосабливается к общественной сущности, а развивает ее. И дух человека витает надо всей этой реальностью, являя собой как бы ее озонный слой, ноосферу.
Однако нужно не просто дополнить духовность человека его душевностью, а вообще открыть его как душевно беспредельное существо в его духовной определенности (ограниченности). Именно как духовная субстанция человек отграничен (конечен), как бы внешне широко он при этом ни представал, а как душевный субъект безграничен (бесконечен). Необходимо не уравновесить, а открыть живую субъектность в овеществленной субстанциальности, беспокойную душевность в умиротворенной духовности, неповторимую уникальность в родовой (анонимной) универсальности. А практически это и значит все преобразовать и подчинить человеку. Но не природу (внешнюю и внутреннюю), а нечеловеческое в мире человека.