В своей аутентичности человек запределен к тому, как его представляет наука (всякая, в том числе и сциентистски ориентированная философия). Что бы ни говорила наука о человеке, он ко всему этому негативен. А следовательно, выдавая за подлинного человека то, что о нем говорится в «определениях», мы и убиваем его теоретически. И все дело в том, чтобы отправляться от человека, а не просто идти к нему, провозгласив предметом познания.
Подходы извне, стремление подобраться к человеку в условиях, факторах, стимулах широко распространены в современной научной литературе. А в итоге все тот же анонимный человек. Может быть, это даже не вина научной теории, а это сам человек есть еще таковой. Тем не менее живой человек остается еще по ту сторону исследований. Мы все еще находимся на половине пути к человеку. Или все время говорим об одной (внешней) стороне человеческого бытия, другая же (внутренняя) остается в тени. Почему? Потому, что всего лишь устремлены к человеку, тщимся ухватить его извне, но не исходим из него, не утверждаем его в свободах. Фиксируется только внешне необходимое в человеческом бытии, причем зачастую оно равно массе случайностей (обстоятельств), исходя из того, что, дескать, все надо учесть — и то, и другое, и третье. Следовательно, такого рода изыскания граничат с фактологическим произволом. Необходимость здесь подменяется случайностью, а не схватывается в свободах человека.
Но другая половина человека не зеркально соответствует тому, что известно о нем в науке. Это не количественно другая половина, а качественно иное, в противоположность тем внешним проявлениям человека, на которых останавливается наука. Собственно это и есть подлинно человеческое в отличие от того нечеловеческого, в котором он смутно мелькает для внешнего исследователя и что некритически выдается за самого человека.
Но это и не иррациональный остаток в человеке. Постигнуть человеческое можно. Логически это субъектность в субстанциальности, свобода в необходимости, бытие в сознании, душа в духе и т. д. И постижение внешнего в человеке должно быть способом проникновения во внутреннее его. Точнее, даже не проникновения, а логического раскрытия и предметного утверждения первого с соответствующими преодолениями второго.
Но что значит не подходить, а исходить из человека? Это значит освобождать в необходимости, субъективировать в субстанциальности, оживлять в сознании, одушевлять в духовности. Не опрокидывать внешние факторы на человека, не стискивать его в условиях, не подстегивать в стимулах, а углублять в бытии и расширять в сознании, поднимать в общественной сущности. Сам принцип подхода к человеку порочен. При нем он неуловимо исчезает, оставляя вместо себя лишь пустоту внутреннего и отчужденность внешнего мира. Внутренне он предстает как точечное существо, внешне — как безличная субстанция.
Научная теория пытается редуцировать человека к единичности, отправляясь от наличного бытия, выхолащивая индивидуальность до экземпляра рода человеческого. А тем самым выдает то, что не есть человек, за то что он есть. И нужно определять возможности человека. Не упираться в единичность. Все — внутри человека. Всякое понятие человека есть определение лишь возможного человека. И всякому понятию он довлеет со всех сторон и во всех отношениях.
Наука претендует на то, чтобы понять человека лучше и глубже, чем он сам себя понимает (Шлейермахер). Но это возможно при учете того, что человек не дан, а задан в (общественном) мире (Адорно). Он не завершается во внешних результатах деятельности, а только начинается (Г. С. Батищев). Его непосредственное бытие есть результат бесконечных опосредований. И без возвращения к человеку из всеобщих опосредований он и остается таковым, т. е. безличным, анонимным, экземплярным существом. И это возвращение к человеку в науке ничего не дает, кроме малого: он предстает бы-тием в сознании — абстрактно-конкретным, индивидуально-тотальным, уникально-универсальным, субъектно-суб-станциальным существом.