Но для равновесия необходимо не только бога опустить до человека, но и дьявола преодолеть в себе. Иначе внутреннее бытие человека останется нераскрытым, не будет имманентно-трансцендентного опосредования всего мира в человеке, вочеловечивания в нем всех злых и добрых сил. И если бог есть отчужденная сущность (совершенство) человека, то дьявол — отчужденное явление (несовершенство) человека. При этом, видимо, лишь падая до дьявола, человек может подниматься к богу (тема Фауста). Одним словом, бог и дьявол — это ипостаси двойственной социальной природы человека (см. ниже).
Свободная индивидуальность и идеальная тотальность — это пределы человека. Но один на один со всеобщностью (как индивид в роде у Фейербаха) человек не существует. Между этими пределами в качестве третьего и дан реальный общественный мир человека, в котором двойственность его разрешена. Хотя может быть и вовсе нейтрализована: экземплярный индивид и внешняя среда, к которым реально-практически редуцированы свободная индивидуальность и идеальная тотальность.
Человеческое раскрывается в своих возможностях не в ограниченных частных связях с наличной средой и ближними индивидами, а в богатстве отношений к миру, включая и дальних. Причем именно в субстанциальной широте общественного мира он проявляется во всей своей субъектной тонкости, тайной свободе, творческой самостоятельности. Лишь представая целым миром, человек имеет свое лицо, как идеальная тотальность является свободной индивидуальностью. Точнее, не просто представая миром (эгоцентрист тоже обладает миром, хотя и негативно), а утверждая его, становится личностью. И наоборот, быть человеком невозможно, без того чтобы не утверждать мир, не продвигать его в субъектном для-себя-бытии.
Но поэтому-то у каждого человека свой внутренний и внешний мир. Хотя не каждый — личность. В своей обособленности индивиды неразличимы, между ними лишь родовые, может быть даже и социальные, но еще не человеческие различия. И выдавать эти различия за человеческие — значит все ставить с ног на голову.
В ближайших отношениях к миру (точнее, в эмпирических отношениях индивидов) вообще нет человека, а есть лишь его пресуществление, стихия переходов, отождествлений. Здесь непротиворечивое гомогенное «мы». Здесь человек не загадка, а экземпляр.
Самостоятельность, свобода человека не в обыденной жизни, поскольку она всегда заемна, а в мировой ответственности его. Свобода не обыденна, а запредельна. У каждого человека своя звезда (см. дальше), а если ее, нет, то и человека нет, есть лишь передвигающееся по земле полуживотное, ограниченное сиюминутными потребностями. Лишь в необъятной духовности, проецированной на весь мир, приобретает человек душу, вообще впервые находит себя. До этого человека нет, а тем более человеческого в нем.
РАЗДЕЛ ВТОРОЙ
НЕСКАЗАННОСТЬ ЧЕЛОВЕКА И УСТАНОВЛЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО
Глава I
ПРИМЕР ЧЕЛОВЕКА И ОТКРЫТОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО
1. Человеческое в стороннем взгляде и имярек автора
Показать человека — это значит отразить не повторяющуюся жизнь и смерть, не повторяющиеся качества, стремления, желания, а жизнь и смерть, качества, стремления, желания вот этого «единственного», уникального субъекта. Открыть человека — это значит ухватить нераспространяемые на многих, личностные качества человека. Где есть повторение, пример, там нет человека.
Есть, конечно, формально человеческое, т. е. повторяющееся между людьми. На него и ориентировано научное познание. Но это не исходная предпосылка, а всегда результат в общественной жизни, в которой переплавляется все индивидуальное. То есть формально человеческое из него самого необъяснимо. Потому-то и вызывает недоумение анонимный человек в «научных исследованиях», что в нем ликвидированы индивидуальные истоки, что живой человек остается нераскрытым как предпосылка. «В процессе своей жизнедеятельности люди вступают в объективные, от их воли независящие производственные отношения». Это-то и усредняет человека, делает его анонимным существом. Для того чтобы открыть человеческое в человеке нужно, следовательно, отправиться от того, что людей уравнивает, к тому, что они есть как таковые. То есть повседневность, автоматизм существования ломают, обезличивают человека. И ничего, стало быть, удивительного в том нет, что наука подхватывает человека именно в этом усредненном качестве.