То, что лежит за этим Г.С. Батищев называет «скрытыми возможностями» человека. И проблема в том, что именно скрытые возможности глушатся, так и не реализовавшись. И откуда тогда человеку взяться в этом мире? Одним словом, этот надоевший абстрактный человек, который присутствует в каждом исследовании, есть уже результат социальных опосредовании, т. е. преодоленное обществом безличное существо, которое некритически берется как исходный субъект. Если нет возможности для реального бытия человека, то он уже при жизни превращается в чистую абстракцию, которая тем более закрепляется в научных исследованиях, чем меньше имеется возможностей быть человеком. Следовательно, защитить несказанность человека от обездушивающих посяганий на него науки — это значит реально утверждать его в качестве бытия, свободы, душевно-духовного существа. Поэтому даже не вина, а беда науки и том, что она просто подхватывает, повторяет то что есть в той действительности, в которой человек не реален, а лишь формален.
Если каждый поступает согласно какому-то принципу, то в этом ничего человеческого в принципе нет. Если все, то следовательно никто. Нужен закон, который бы не мог быть распространен на всех и относился только ко мне. Безымянный человек — это не человек. И даже «индивидуальный закон» не может дать человека, если он вновь распространяется на каждого. То, что есть человек, не должно быть отчуждаемо от него. Вообще стоит заявить что-нибудь о человеке, как исчезает его индивидуальность.
Говоря о человеке, я (имярек автора) уже пытаюсь остаться в стороне от него, что говорится о нем. А нужно дать не только общее, но и сокровенное. Более того, общее-то и нужно только как фон для выражения сокровенного. И в то же время это невозможно, так как нейтрализует сокровенное. Стоит только сказать, что человек есть нечто, как он тут же «убивается» этим определением. Причем, все что ни говорится, говорится об абстрактном Другом.
В любом случае человек остается по ту сторону того, что о нем говорится, т. е. несказанным в дискурсивном писации. А исследователь с его точки зрения способен лишь на сторонний взгляд, перед которым протягивается он-человек в неких состояниях, качествах и т. д. И наоборот, автор никак иначе и не может писать, как только дистанцируя от того, что он пишет, т.е. объективируя человека. А следовательно, проблема человека решается внечеловеческим образом — через отключение автора от того, то говорится о человеке. И чем непосредственнее к человеку, тем больше дистанция от него автора. Ровно настолько, насколько схватывается человеческое в человеке в его непосредственном бытии, автор обесчеловечивается сам. Самые отвратительные те вещи, в которых уловлен человек теоретически.
Дело не в том, чтобы и человека дать, и автора в себе сохранить. Дело в том, чтобы автор был человеком, о котором говорится. Но такова ситуация, что автор забирает на себя все человеческое, а исследуемого человека объективирует. И это зависит даже не от автора, а от самого процесса изложения, в котором человек необходимо формализуется. Слово отчуждает, тем более отчуждают слова, а тем более убивает теория.
Собственно, это мета-проблема человека. И всякие решения проблемы человека делаются не по сути, а в обход ее.
Но при этом проблема заключается и в том, что мы никак не хотим или не можем забыть свое «я», все пытаемся представить себя в человеке. Отсюда и получается парадокс индивидуального и тотального, уникального и универсального, субъектного и субстанциального.
Это «я» (имярек) автора как отдельное существование перекрывает тотальность человека. Общественной сущности человека сопротивляется собственное наличное бытие исследователя. Более того, мы пытаемся подмять сущность человека под свое существование. Существенным оказывается не многообразие индивидов, которое нужно ухватить в сущности человека, а одно из существований среди этого многообразия, которое подменяет собой все единство человека. Поэтому и получается всякий раз так, что когда многообразие соответственно подводится под единство, то на поверку перед нами оказывается одна единичность, реальность которой сомнительна, потому что вне ее остаются другие единичности, ничего общего не имеющие с данным, себя выпячивающим эго. А следовательно, опять мы приходим к экземпляру человека, хотя стремимся как будто бы преодолеть его. Впрочем, и на других при этом распространяется абстрактное «я» (имярек) исследователя, хотя они как будто бы остаются в тени. Но это теневые характеристики самого исследователя, ограничивающего человека фокусам своего «я»; то же, что вне этого фокуса, но что тем не менее неотделимо от него (исследователя), стихийно (или сознательно) проецирующего на других индивидов. И чем обособленнее, эгоистичнее «я» в человеке, тем сумеречнее, аморфнее человек в остальных людях.