Хотя по видимости познание человека открывает, а человек себя закрывает. Но по сути, человек как реальное существо (а не представление «человека») всегда открыт. Закрывать можно лишь то, что открыто. Но никакая теория никогда не сможет «прихлопнуть» человека, закрыть его как вопрос всех вопросов, потому что он открыт на бесконечный, а потому и неопределимый до конца, неисчерпаемый познанием мир.
Однако и не познание само по себе закрывает человека, а человек — человека. Человека закрывает (замыкает на себя) в тех самых общественных субстанциальных связях, в которых они в равной мере пребывают, другой человек. Так что здесь общественные связи — а тем более овеществленные или персонифицированные, — теоретически пробегаются и оправдываются. И человек уже не свободен в отношениях, а завязан в них как функционер.
То, что человек познает самого себя,— это, казалось бы, составляет его достоинство. Но это только в том случае, когда он познает себя, а не другой в роде познает его, так или иначе превращая в объект, делая его вещью среди вещей, крадя его свободы. Ад — это другие, как заметил Ж.-П. Сартр.
В самопознании же человек не превращается в анонимное существо и не остается по ту сторону исследования как живой человек, а меняется вместе с познанием. Отсюда проблема заключается не в том, чтобы живого человека непременно втиснуть в теорию. Проблема в том, что человек растет вместе с познанием (не эмпирически, конечно, а интеллектуально) и в момент завершения его теоретической конструкции (или реконструкции) обгоняет не только теорию, но и себя в качестве уже познанного существа (закрытого вопроса).
Отсюда и напрашивается вывод, что вообще теория человека по своему существу должна быть релятивистской. То есть не субъективистской или субстанциалистской, а именно релятивистской, в которой слово предоставляется реальному человеку как открытому на мир существу. Данная концепция не есть отрицание общественной сущности человека, а ее, так сказать, модернизация. Потому что истина человека в современных условиях такова, что наконец-то или впервые открывается, и не только субъективно, как уже имело место в прежние эпохи, а субстанциально (глобально) навстречу миру, но преимущество этого подхода в том, что это не совсем «подход» или не тот подход, который обычно теоретически проводится в угоду якобы объективности, а нм самом деле для протаскивания объективизма, что он исходит из человека, не навязывает ему определений из- , вне, а лишь следует (но не хвостистски за ним, оправдывая его в любых темных инстинктах и субъективных прихотях) вместе с ним в преодолении биологических начал и освобождении от антропоцентристского активизма. Но это требует выходов вплоть до субстанциальности человека, где он и открывается как вселенское существо. Это не релятивизм эмпирического толка, попадающий B плен «жизненных фактов» или субстанциальных границ, а наоборот отрицание всяких заранее данных масштабов и признание лишь «абсолютного движения становления» человека. Это не утверждение относительности мира по отношению к человеку, а относительности человека по отношению к миру.
Чувство сопротивления, которое возможно относительно каждого человека, вызывает уже сами по себе те объективистские раскладки, в которых человек предстает анонимным существом, остается невысказанным в своей несказанности. Но само это чувство сопротивления (а, оно богато интонировано в истории философии) возникает в рамках теоретических же изысканий, хотя в нем и слышится зов живого человека. И руководясь им, но не покидая познания и не ударяясь в иррационализм, мы можем (и это главное) высказать человеческое в несказанности человека в его релятивистской концепции. Потому что несказанность человека определяется здесь бесконечностью Вселенной, мерно осваиваемой или, точнее, предметно утверждаемой в развитии его культурно-исторического мира.
Релятивистская концепция человека в сущности есть не что иное, как требование самокритичности теории в познании человека. Она сознает ограниченность объективистского подхода, как, может быть, и оправданного в смысле поставления экзотерического материала по человековедению в виде отдельных примеров человека, но не ухватывающего его свободы. Данная концепция, вообще не стремится к своему предмету, а поднимает по (но не до себя — в человековедении это не годится) ни открытие мира. В ней высказывается не безусловная теория об условном человеке, а безусловный человек в условной (и признающей это) теории.
Но релятивистская концепция не сводится и к так называемому «анхропокосмизму» и тому подобным взглядам, небезуспешно борющимся против антропоцентризма. Bсe они предстают как предельные случаи релятивистской концепции. Потому что она удерживает все пункты человеческого бытия: от несказанной индивидуальности человека до необъятной тотальности его мира. Одним словом, суть данной концепции в том, что она не человека меняет на определения, а определения меняет на человека. И навсегда, во всех отношениях в ней человек несказан, открыт. Она лишь следует вместе с человеком (в меру отставая и в меру опережая) в его становлении и открытиях мира.