Несказан человек не в эмпирическом бытии и не в общественной жизни, а на уровне вселенского существа. В посюсторонней обыденности несказанность его сводится к дурной уникальности или немоте случайного индивида. В идеальной же тотальности несказанность есть внутренняя открытость человека, равная его свободе, В несказанности и величайшая сила человека. Необходимо учитывать, что никакие условия не вытянут человека, что человеческое безусловно. Соответствие условий и человеческой деятельности есть не правило, а исключение, оно всегда компромиссно (см. выше).
Философия человека есть дело самого человека. Его нельзя приписать никому. Оно есть лишь досказывание до конца несказанности, понятийное продолжение человеческой проекции на мир, которую может осуществить лишь сам человек. Но к философии человек приходит в своей неисполненности, в «еще не...». И именно в тот самый момент, когда, казалось бы, судьба уже свершилась, жизнь состоялась, достигнуто все возможное и невозможное, тут-то и обнаруживает себя человек как существо несказанное, самым близким оказывается не то, что было сделано, а то, что осталось от реализованного: и это есть он сам, это тождественно ему как субъекту, в этом и была сила, которую он сам не сознавал. И вся драма состоит в том, что мы обнаруживаем себя не перед делом, а после дела. И всегда негативны к тому, что состоялось. Довольства, а тем более абсолютно го, судьбой не бывает. «Я есмь» — всегда не то, что было, но всегда то, что будет.
Но и говорить о своей несказанности человек может только по исполнении своего долга, по реализации общих интересов личность определяет собственные интересы. Они не сводятся, как обычно представляют, к эгоистическим устремлениям. Насущные потребности являются их основой, но в них задается лишь нижний срез жизни, над которым открывается сам человек как таковой. Не в социальных ролях, а через социальные роли в своей аутентичности. И становится «философом» и продолжает себя уже в других, духовных измерениях. Высказывается без рассчета на вознаграждение и вообще, не ради чего-то внешнего, которым нужно овладеть, а ради открытия себя в мире и открытия мира в себе.
3. Входы и выходы в человеческом
Проблема заключается в том, чтобы говоримое о человеке не относилось ко всем и к каждому, потому что тогда он пропадает в формально общем как живое существо. В то же время нельзя исходить из отдельного индивида и игнорировать других, потому что тогда человек теряет свою сущность (единство) как общественное существо.
Многообразие людей — это не предпосылка, а результат общественного развития. И всякий раз нужно исходить из социального «единства» и прослеживать возможности для развития многообразия, определяя сдвиги в этом единстве как в качественном, так и в количественном отношениях. Исходить непосредственно из самого этого многообразия индивидов невозможно, разве только в виде множества абстрактных индивидов, как не нуждающихся друг в друге, замкнутых на себя особей. Вне исторически определенного единства невозможно и становление индивидуальностей. И в самом многообразии существуют определенные круги, уровни единства. Абстрактное многообразие — это пустое тождество индивидов. Единство индивидов — аргумент, многообразие — функция. Поэтому и нужно говорить о размыкании единства на многообразие, а не о сведении многообразия к единству. Единство развивается в многообразие, хотя многообразие каждый раз уже есть определенное единство.
За проблемой человека скрывается проблема освобождения всех и каждого. Если этого не учитывать, то индивидуальность человека сведется к абстрактной несравненное в ряду других индивидов, что теоретически обернется тривиальностями вроде того, что один отличается от другого. Или же мы упремся в невыразимость отдельного (единичного) человеческого существования. Свобода одного предполагает свободу всех.
Вне контекста жизни и деятельности всех индивидов, а в максиме — человечества, неповторимость человека останется лишь «общим местом», в котором и человека не будет. Уже само то, что говорится об отдельном индивиде, означает логически, что остальные индивиды не таковы. А если же таковы, то и говорить об отдельном индивиде нет смысла. И вообще не приходится ли, выделяя отдельного индивида, сознательно игнорировать массы других? А разве это допустимо? И наоборот, можно ли в таком случае надеяться на то, что действительно имеешь дело с отдельным индивидом? Следовательно, отдельный, тем более обособленный индивид — не фикция ли?