Человек стихиен, т. е. неуловим (непонятен, неисчерпаем, необъективируем) не как отдельная личность, а, как масса индивидов. Личность же тем и жива, что раскрывает человеческие тайны, преодолевает субстанциальную стихийность как субъект целесообразной, предметной деятельности. То, над чем мы бьемся, пытаясь разгадать человека, поймать его в свободах (причем, чтобы это был живой человек),— все это и осуществляется личностью. Но личность при этом не исходит сама из себя, не самовыражается, а переводит стихийность в целесообразность, неопределенность — в определенность, невыразимость — в выразимость и т. д.
Парадокс же получается в том случае, когда отдельный индивид берется как стихийное существо и тут же пытаются его выразить в разумности. То есть, попросту говоря, когда мы пытаемся выразить человека (или выразиться самому) как отдельное существо, то это невозможно по той простой причине, что он есть именно отдельное существо. Отдельный индивид не выражается как отдельный индивид. И здесь не только логическое противоречие частного и общего, а реальная невозможность частного подняться на уровень общего. Другими словами, не частное выражается в общем, а общее — в частном. И наоборот, в личности ничего иного и нет, кроме как выражения общего. Но это не ее собственное достояние, а общее, растворенное во всех и в каждом. Это и есть человеческое в его истоках. Мы не выражаем себя (ни в коем случае, иначе это будет животный уровень человека), мы выражаем общую невыразимость человека.
Но значит ли это, что за «общим» человеком остается лишь стихийность и ничего более (народные массы)? А все определенности на стороне личности? Кроме того, как относится ко всему этому «бытие — сознание»? Потому что ведь проблема даже не в том, чтобы выразить нечто вообще невыразимое в человеке, а чтобы его внутренняя жизнь предстала в тотальности духа, чтобы бытие его обернулось сознанием? Причем, чтобы он (человек) не растворялся в сознании, а одновременно сохранился в бытии?
И тогда здесь должна быть и другая форма — противоположная разрешению общего в частном (которое тривиально), где частное преодолевает общее. И называется это творчеством. В первом случае человек в качестве отдельной личности лишь исполняет извне навязанные ему роли, реализует предписанные, (хотя бы и общественные) цели, во втором — сам выступает целью. И это преодоление общего в частном (особенном) может происходить лишь в духовных измерениях. И если в первом случае дух (а он и есть субстанция человеческой «стихийности») кумулируется в частный образ жизни, то во втором — сам запредельно преодолевается из бытия личности и, раздваиваясь, оборачивается в целом сознанием. Или иначе: в первом дух становится сознанием-в-бытии, во втором — бытием-в-сознании, а соответственно этому предстают деятельность и творчество, связь которых в общении (см. выше).
Поэтому нужно не только выведение деятельной личности из общественной субстанции-стихии, но и обратное преодоление последней в творчестве. Видимо, в первом случае дух предстает индивидуальным разумом, во втором — всеобщей идеей. В первом случае это представление (рождение) духа, во втором — эманация его. И за счет всего этого и обладает человек сознанием. Одним словом, общественная стихийность человека вместе с ее признанием должна быть взята в оборот.
Если понятие «человек» в равной мере относимо ко всем, то ко мне оно не относится. Это только пример человека. И наоборот, именно в сокровенности все равны, в стихийности нет отличий, в способностях все тождественны, ко мне же относится нечто другое — определенность, разумность, действенность «я». И этого у индивидуальности уже не отнять, это совпадает с ее бытием.
Причем «я» — это не частично-функциональный выход индивида из всеобщей стихийности, так чтобы одной своей стороной он оставался в стихийности в ряду других индивидов, а другой (разумной) — выступал бы в «я». В стихийности нет никакого лица, «я» не опирается на какое-то начало в массовой стихийности, там нет субъективной опоры, собственных корней, переплетающихся с корнями других «я». Определенное «я» обретается в преодолении тотальной стихийности человек? предстает по ту сторону субстанциального человека, не внутри него. Свободная индивидуальность — это звезда человека, загорающаяся на небосклоне его мира. А следовательно, разумно не общество, разумен (умопостигаем) человек.
И в той мере, в какой индивидуальное в своей конечности и преходящести выдерживает родовое, в той и имеет место разум. Разум поэтому субстанциален в роде, хотя его субъектом и является ограниченный индивид. Да, собственно, и индивидуальностью человек является лишь постольку, поскольку в ней овладевает собой как ограниченным индивидом. Так что индивидуальность — не предпосылка, а функция родовой сущности человека. И наоборот, если отправляться от индивидуальности (несказанности), то она окажется абстрактной единичностью. Более того, индивидуальность сама себя гасит до рядовой единичности, отправляясь от себя, действуя эгоцентрично. Теряются какие-то приобретения, достигнутые опосредованием себя и мира, собственно разум выхолащивается до непротиворечивости рассудка, который и ведет к операциям, совершаемым над миром. От индивидуальности на тотальность непосредственно не выйти, из тотальности же индивидуальность вывести можно (и нужно), так что даже при этом сдвигаются или раздвигаются пределы единичности человека.