Необходимо утверждение такого всеобщего (экономического, социального, духовного) единства, в котором бы индивиды раскрепощались как свободные индивидуальности. Конечно, здесь нужно учесть и промежуточные общественные состояния человека на пути к свободной индивидуальности. Человеческий массив должен будет распределиться (или переопределиться) в общностях. Что сейчас и происходит. И, может быть, в этом пока и проявляется экономическая и социальная стороны, общественных преобразований. И например, национальные трения — это уже настоятельный запрос духа в его половинчатости, когда человек появился на горизонте, но в истоке его все еще нет, сущность устремилась к существованию, но существование еще безосновно. И человек не обрел еще Себя в тотальности духа.
Но для того, чтобы выходить на все многообразие человека, чтобы затем перекрыть его в духовной тотальности, нужно отправляться отнюдь не от случайного индивида, т. е. человека, функционирующего в социальной субстанции, отчужденного в общественных отношениях. Ведь тогда исходить нужно было бы из пребывания человека в чужом состоянии, из анонимного, заемного, неподлинного бытия. И это бытие настолько сильно, что в нем абстрактный индивид распростерт в общественных отношениях как существо, со всех сторон завершенное, замкнутое. И в то же время это промежуточное существо-протей, пребывающее всегда «между», в «еще не...». И здесь различий между одним индивидом и другим индивидом нет. Это плотная человеческая масса, в которой все заменимы, все безличны. В то же время это такое общественное состояние, в котором все обособлены до предела. А пределом является эквивалентность каждого бесконечному множеству других. И не есть ли это, собственно, «народные массы», которые находятся в непрерывной спячке, инерции обыденного бытия, и лишь просыпаясь в центростремительных и центробежных устремлениях порождают из себя свободных личностей? В исходном состоянии народ безлик и безмолвен. Лишь в ломке общественных отношений он предстает в личностях как в своих измерениях. Темная масса как некая «вещь в себе» просветляется и становится как бы «вещью для себя». Из однородной она становится индивидуально многообразной. А многообразие, в свою очередь, снимается в духовной тотальности человека.
Общечеловеческое и есть собственно человеческое, оно в той же мере единство рода, в какой и свобода индивидуальности. Это то, что носит с собой каждый индивид. И не исчерпывается экономическими, политическими связями, а скорее есть духовное единство или единство в разуме человека. Тот верхний слой, который равно распределен между индивидами; и к которому тянутся связи от прошлых поколений, и в котором раскрываются новые индивидуальности.
И это есть равенство (тождество) индивидуального и общественного (родового). Тут-то уже преимуществ ни с той, ни с другой стороны нет. Здесь социальная революция не принимается, если она стоит слезинки хотя бы одного ребенка (Ф. М. Достоевский). Масштабы измерения того и другого не те, которые подходят для вычисления меньшего и большего, узкого и широкого, временного и вечного. Масштаб здесь один — единство разума, В котором одно входит в другое. Но не так, что одно определяет другое, а так что одно тождественно другому. Здесь внутреннее пребывает во внешнем, а внешнее объято внутренним. Это «всеединство» Вл. Соловьева.
2.2. Человек силен именно тем, что как индивидуальность выдерживает сравнение со всеобщностью и как всеобщность сохраняет себя в индивидуальности.
Несказанность дана в деле, а не в оторванном от миpa абстрактном индивиде. Например, художник потому и художник, что он тотализовал свое отношение к миру в произведении. Вне этого отношения, причем подкрепленного духовно-практически, он не художник, а безличный, заемный индивид. Так что напирать на человека самого по себе, очищенного от всяких опосредовании, нельзя, если нужно понять его как индивидуальность. Это и будет случайный индивид. В том-то и штука, что индивидуальность есть из тотальности. Следовательно, возможны и обезличивающие, вещные связи, а возможны и открывающие человека предметные отношения к миру.