Одним словом, несказанность человека высказывается в движении вперед и вверх, т. е. в целом в деятельности-общении-творчестве. Хочешь быть человеком, не отворачивайся от мира. К тому же человека не втиснуть ни в какую теоретическую конструкцию, что молчаливо взыскуется мало-мальски уважающим себя исследователем. Но кроме теории есть жизнь.
Вопрос надо ставить не о том, «относится ли сие ко мне?», а о том, что не относится ко мне? Если ничто человеческое мне не чуждо, то спрашивать надо о том лишь, что мне чуждо. А этот вопрос окажется лишь риторическим. Теоретическая несказанность человека проистекает именно из того, что он необъятен практически, ни в каком опыте он не может быть дан полностью. Нужно отказаться от того, что уникальность — это какая-то ограниченность, точечная определенность. Человек несказан именно как беспредельное и выражается как определенное существо.
Другое дело, что всякая концепция человека — это лишь авторская версия человека. Собственную судьбу (какой бы безличной ни была данная концепция) исследователь предлагает в теоретически препарированном виде. Иных возможностей у него нет. Он говорит только о себе. Беда, если он самозамыкается, добро, если «переводит» себя с общечеловеческого.
Человеческое в человеке доказывается делом, теоретически же (словами) его можно лишь освобождать в индивидуальности, выбирать из сущности в существование.
Но парадокс опять-таки в том, что свободная индивидуальность больше, чем необходимая тотальность общечеловеческого? Если личность — это духовный ореол вокруг общечеловеческого, если тождественно-стихийное между индивидами снимается в отдельном индивиде и таким образом несказанность сказывается, то как же еще понимать сие, как не превышение в существовании (конечности) сущности (бесконечности)? Выход только один — снимаются не другие, а отношения между индивидами, в которые включен и я сам. При этом снятие отношений, т. е. освоение предметного богатства культуры, означает одновременно и превращение функционального (одностороннего) индивида в субстанциальную личность, т. е. в «другого-себя» человека. И это происходит в жизнедеятельности человека постоянно. Он пульсирует от малого до большого, от смешного до великого, т. е. во всех своих ипостасях в душевно-духовном бытии. Все проходят друг друга и при этом все превосходят друг друга и все поклоняются друг другу, или каждый далек для другого и каждый близок другому. Я прежде всего стихийный индивид и только затем разумное Я.
Несказанность высказывается не в непосредственности эмпирического Я (тела) и не в чем-то трансцендентно опосредованном, а в духовно синтетическом, не в близком и не в далеком, а в высоком. То есть в прямо-стоянии человека.
Но не является ли и это сюжетом из разряда «бывает»? Конечно, никакого «единственного», превосходящего всех других, в смысле М. Штирнера, нет. Но нет и бесконечного множества равноценных индивидов-атомов. И субъективизм и субстанциализм неверны в понимании человека. Отдельный человек — это не проблема. Проблема в сущностном единстве человека. Но при этом и отдельный человек не должен теряться. Человек должен быть конкретным, реальным, необратимым (уникальным) существом. Или теоретически это вообще невозможно дать? Остается предложить себя в качестве человека?! И нерешенность проблемы человека тогда лишь в том, что недостает смелости (или нахальства) открыто, сознательно себя провести в теории? И в этом смысле каждый по мере его возможностей — теоретик человека, пытающийся сказать последнее слово о человеке?
Да, но и это формальный подход. Проблема в нравственных максимах человека. Нужен поступок, в котором бы реализовалось общечеловеческое, но в то же время никто и ничто этот поступок не должно определять, кроме самого человека. Следовательно, само общечеловеческое выбирается и утверждается свободно. В преодолевающем других духовном возвышении и утверждающем человечество ценностном бытии.
3. Индивидуальность в опосредовании смертью
Проблема человека существует, а человека нет. Более того, проблема человека существует именно потому, что человека нет. Поэтому решать проблему человека — значит открывать человеческое в человеке. Не теоретически, а практически, не как понятие, не как новую сущность, да и не в каких-то еще дополнительных (пусть неожиданных относительно известных) качествах и измерениях, а человеческое как само бытие человека. Точнее, это практическое открытие человеческого в человеке равно подчинению его общественной сущности, овладению им предметным миром. Все, что противостоит человеку как непосредственная реальность, все нечеловеческое или всего лишь кажущееся человеческим, должно быть преодолено.