Вместо теоретического отчуждения человека от мира должно быть практическое овладение самого мира человеком. Проблема человека решается, в принципе, в самой же общественной реальности, т. е. это не теоретический, а практический вопрос. В этом смысле проблема человека сводится к проблеме смерти.
Абстрактность как предмета и понятия человека науки в том, что он молчаливо здесь подразумевается в его смертности. А поэтому все внимание уделяется общезначимому, т. е. тому, в чем человек не кончается, а следовательно, абстрактный человек — это абстрагированный от индивидуальности человек. Именно подразумевается, а не принимается сознательно в расчет, некритически «проглатывается» то, что человек смертен. А посему человек и превращается в безжизненную схему. Человек максимально жив лишь в своей смертности. Только в ней человек индивидуален — незаемен, неэкземплярен и т. д.
И возможно, что смерть — это единственное, что достойно человека. Не чужая, а собственная смерть. В существовании, перебивающем жизнь других, нет ни меня, ни других, а есть анонимность, безличность сцепленных в массе индивидов. В смерти же — не других, а моей — как раз утверждается, оправдывается бытие других. Пока я существую, я не знаю ни других, ни себя. В смерти я наконец-то узнаю себя. Не потому что я при этом лучше или хуже других, а потому что ухожу из жизни, оставляя других. Они впервые освобождаются из плена моего сознания; то, что относится ко мне, теперь предстает во всей чистоте и другие есть уже другие как таковые. То, что есть я действительно (и это только краткий миг, всю жизнь быть человеком невозможно), не относится ни к кому другому. Но это не отвергающее отрицание других, а впервые признающее их утверждение, их освобождение от моей прижизненной «зловредности». Одним словом, все тот же тезис: смысл жизни в смерти, или: человек есть бытие к смерти.
И может быть, единственная культура человека — это культура умирания.
Но ведь и смерть (как и индивидуальность) также не описывается? Эту загадку человек никогда не сможет разрешить? Да, но однако, только со смертью связана «надежда» на то, чтобы хотя на какой-то миг обрести себя; быть собой можно только перед исчезновением навсегда. Продолжать всю жизнь быть собой — это иллюзия самодовольного, ограниченного индивида. А логически это — тавтология. Совпадающего с самим собой бытия не бывает, разве только среди неодушевленных предметов.
Но может быть и наоборот: страх смерти — это и есть страх обретения себя как уникальности, впадения в абсолютное одиночество. То есть смерти мы интуитивно боимся потому, что она означает перспективу раз и навсегда определиться, покончить с изменениями при жизни. Следовательно, страх смерти — это страх перед неизменным, вечным и бесконечным.
Ж.-П. Сартр говорит: «...я себя предлагаю в качестве принципиально непревзойденного». Так, стало быть, прежде чем быть, надо превзойти всех и все? Стало быть, только в преодолении мира и являешься человеком? С этим можно было бы согласиться: в исходном ты случаен в мире, затерт среди других, здесь еще нет лица, его еще нужно обрести, важен результат, с чего бы становление ни начиналось. Но это вновь — пример человека. Это может разделить в своей судьбе каждый индивид? А поэтому это лишь формальный человек? Но главное даже не в этом, а в том, что проблема человека могла бы быть решена, если бы человек действительно преодолевал мир, но поскольку он остается смертным, а ныне открывается возможность и родовой смертности его, и мир преодолевает его, а не он мир, то ему остается решать лишь задачи своих отношений с миром, н никак не самого себя как проблему, или только снижать проблему бытия вообще до уровня частных задач существования.
Если человек смертен, то истины нет. Если же есть истина, то смерти нет. Или: смерть только момент, хотя и существенный, истины бытия. И даже так, что, лишь умирая, постигаешь истину.
Задача в том, чтобы выписать сокровенное через глобальное. Выводить первое на уровне второго, но не сводить второе к первому. Иначе получится абсолютизация случайного индивида или же множество несвязанных друг с другом монад. Но возможно ли выведение индивидуального на уровень тотального, без того чтобы при этом само индивидуальное не преодолевалось, не исчерпывалось? То есть, может ли само индивидуальное даваться без того, чтобы оно при этом не переходило во всеобщее? Индивидуальное раскрывается во всеобщем. Но в то время же это есть конец самого индивидуального? Полное раскрытие индивидуального есть полное утверждение всеобщего в его самосущности. Человек стоит мира. Но, оборачиваясь миром, он уже перестает быть противостоящим ему субъектом. Утверждаясь в мире, утверждает не себя, а сам мир в его объективности. И в своей максиме переход индивидуального во всеобщее осуществляется как полная отдача себя миру, т. е. как смерть человека. Все иное есть лишь самообман, лицемерие, убожество человека. Он хочет и себя сохранить и миром быть. Однако же и при жизни возможны переходы от индивидуальности ко всеобщности. В самой жизни мы способны «умирать» в творчестве. Если только, конечно, родились действительно как свободные индивидуальности. Ф. М. Достоевский отмечал, что развитой личности ничего не остается, кроме как отдавать себя другим. И это действительно так.