Другой может быть возведен в ранг бога. И он тогда непроходим. Это не решение проблемы, а ее обострение. Или Другой при этом отодвигается, отчуждается и найти в нем себя человек не может! Хотя кажется, что в боге-то (превосходящем и благодатном для меня Другом) человек обнаруживает свое интимнейшее Я. Но это, видимо, иллюзия. Это отношение, где прерваны все связи с миром и внутренний диалог (худшего и лучшего, злого и доброго, низменного и высокого) в человеке выдается за состояние вселенной. Реальность ликвидирована.
Отсюда объяснимы и атеистические кощунства, когда делаются попытки спустить бога на землю или опрокинуть бога, прорваться и заглянуть по ту сторону его. Но если бога нет или бог умер, то есть или родился человек в виде Другого. Бог постепенно снисходит из трансцендентного далека и становится для человека Другим человеком. Это смысл всей истории. Но смерть бога — это одновременно и конец языческого в человеке. То есть Дионисий сменяется Аполлоном, а не наоборот (как у Ницше); активизм — созерцательностью человека. Фейербах в принципе был прав насчет «религии любви к человеку» (филантропии). И, может быть, даже так, что не эмпирический другой должен быть промежуточен — его ни пройти, ни объехать как «вещь в себе», — а таковым должен стать бог как совершенный человек. Если бог — символ, по которому должен состояться человек, то это тем более так. Только в нем возможен прорыв из дочеловеческого в сверхчеловеческое. По всей вероятности, превосходящий Другой, которого нужно достичь в творчестве человеку — это, в конечном счете, и есть бог (Н.А. Бердяев).
Но проблема человека нерешима, пока есть человек общественный. То есть это проблема поиска человеческого (начиная с Диогена), но это и проблема преодоления человеческого (Ницше). Мы не знаем человека, когда его нет. Но мы не можем знать человека и когда он есть. Мы можем «знать» человека только в сверхчеловеческом. Перспективы его всегда даны, но он сам в них скрыт. Он наброшенное вперед себя существо.
Так что проблема человека неодноаспектна, но это и не проблема двойственности или так называемого «комплексного подхода», а именно триединства. (1) Человек— проблема, потому что его «нет»; (2) человек — проблема, потому что он «есть»; (3) человек — проблема, потому что он «не есть». Следовательно, человека надо: прима — найти; секунда — установить; терцио — преодолеть. И эта триединая задача решается одновременно во всех трех аспектах. Дело не в том, чтобы из «ничтожности» человека получить «нечто» человеческое, а в том, чтобы из ничто — все. Одновременно человек и ничто, и нечто, и все. Смены состояний нет. Человек и в истоке, и в реальности, и в перспективе. И наоборот, если он триедин, то только в одновременности этих модусов. Потому что, если он вначале — ничто, то затем не может быть чем-то, а тем более преодолеть себя в перспективе. В смене состояний он не открывается, а закрывается. И никогда он не откроется, если изначально и навсегда не является открытым существом.
Собственно, таким-то образом и дано самостояние человека. И дело здесь даже не в триединстве в его формальном представлении, а это — актуальность становления человека: и исчезновение, и возникновение, и раскрытие. Триединство — это не божественные ипостаси, опущенные на человека, а это — центральность человека в дольнем и горнем мире его со всеми отсюда вытекающими достоинствами и недостатками. И других путей для открытия человека нет, кроме как в вертикали самостояния его. То есть вообще никаких путей в строгом смысле нет, потому что ни вперед, ни назад человек не открывается. Его пути, как и «пути господни», неисповедимы. Точнее, все пути деятельности, все общественные связи есть только средства для возвышения человека от дочеловеческого к сверхчеловеческому.
Человек в общественных отношениях и есть третье существо. Но фактически под третьим существом скрывается промежуточная сущность человека (практически и теоретически) или сдвинутая от конкретного бытия к абстрактному духу, или обратно смещенная от духовного мира к эгоцентрическому бытию. То есть «третье» — это второе в самом человеке, это человеческое в единстве дочеловеческого и сверхчеловеческого. Исходя из всего этого, в работе преследуется цель: через ограничение общественного открыть (=преодолеть) человеческое в дочеловеческом и сверхчеловеческом.