Но тогда попросту в смерти начало человека? Или открыть человека — это и значит «убить» его. Собственно, это всегда присутствует в теории, но этому нужно следовать не стихийно, а проводить сознательно. Имеется в виду преодоление индивидуальности (а не утверждение), но до конца, без всякого остатка. Значит, проблема именно в том, что теоретическое преодоление человека проводится непоследовательно и не до конца. Теория идет как бы на негласный компромисс с человеческой индивидуальностью, не некое соломоново решение: и субстанциальность утвердить, и субъектность сохранить, и универсальность дать, и уникальность оговорить. Это-то, кстати, и присутствует в «имманентности-трансцендентности». А в действительности это эвфемизмы двойственности человека, в которой, собственно, человека еще нет.
Да, несказанность человека существует. Но это лишь начало, которое преодолевается в том, что человеческим предстает все нечеловеческое. (1) И это тоже Я (Пастернак); (2) и это тоже не Я (Мандельштам). Хотя, может, и этим еще дело не завершается. Здесь, скорее, все еще компромиссное решение проблемы человека, попытка примирения человека с миром, в котором субъективное, своекорыстное отношение просто наложено на весь мир и оттого оно как бы незаметно. Открыться человек может лишь в полном, абсолютном переходе в мир, где он не себя усматривает в мире, да и не мир усматривает в себе (это в принципе одно и то же), а становится миром (или становит мир) в жертвовании собой как свободной индивидуальностью. Конечно, прежде он сбрасывает с себя внешние оковы, анонимность свою как случайного индивида; но лишь отдаваясь миру в самом дорогом, сокровенном, т. е„ собственно, отказываясь от себя как такового, открывается как человек. Так что человеческое — это не «слишком человеческое», которое нужно лелеять, а то сверхчеловеческое, в котором оно сгорает без остатка, по отношению к которому оно лишь материал.
И получается, что нужно в конечном счете теоретически произвести смерть человека, но так, чтобы при этом интерпретировать ее как открытие человека. Поскольку мы так или иначе идем к смерти, нужно заведомо представлять ее как единственную возможность прорыва в иной мир, или как возвращение в сей мир индивидуального человека.
Поэтому нужно говорить не только о перспективе смерти, но и об актуальности умирания. Или не только о конечной смерти, но и о процессе-смерти. Причем это относится не к заурядному индивиду, а к свободной индивидуальности, которая только и отдает себя без остатка миру уже при жизни.
Как это возможно? Как это происходит? Ответы на эти вопросы и должны составить открытие человека. Не почему, а как? Потому что понятно: без самоотдачи миру человека нет. И именно самоотдачи, а не расчетливого согласия с миром, — без того чтобы была непременно отдача обратная — трата себя без надежды на вознаграждение. И трата не того, что получено от мира, а то го, что «я есмь» как таковой. И наоборот, «я-то есмь» в самопожервовании миру. «Я-то» не изначально. Момент обретения себя совпадает с моментом открытия мира. И все дело в том, чтобы при жизни умирать человеку. Причем это не хаотические акты пропадания в мире, а прогрессирующее, последовательное его открытие. Не такое умирание, где просто жизнь идет с провалами в результаты деятельности, в беспамятство пьянок, бессознательность снов и т. д., а где жизнь постепенно исчерпывается до дна, где неумолимо и сознательно человек открывает свои истоки. И тогда умирание при жизни — это не старение, а омоложение, не движение к концу, а движение к началу. И если человек не умирает сознательно при жизни, то он и в конечном счете не умрет своей смертью как человек. И чем дольше умирает человек, тем глубже он открывается.
Да, собственно, никто и не может отвертеться от смерти. Другое дело, что заурядный индивид умирает частями и многажды раз. Его жизнь поэтому и есть механическое существование, в котором все ровно, все спокойно, а на самом деле здесь чередуются страшнейшие катастрофы впадения в беспамятство и невыносимые состояния одиночества в мире. А отдать себя миру в качестве единственного он при этом и не помышляет. И жить он не умеет, и умереть не хочет (Сенека).
И если иметь в виду «опосредование мира», то творчество и есть заглядывание в глаза смерти, попытка побывать в состоянии летального исхода. Точнее даже не попытка, а именно реальный факт смерти при жизни. Смерть не стоит за жизнью, а дана в ней. Ясно это представлено в творчестве. Стихийно во сне. Темно в существовании. Если человек смертное существо, то в творческой индивидуальности это и дано при жизни, непрерывно выдерживается до биологического конца. Собственно, индивидуальность и есть «сознательное умирание» человека в качестве отдельного существа. И глубина индивидуальности — в степени преодоления отдельности существования.