Самоумерщвление плоти, аскетизм, самоистязание, достижение нирваны в йоге и т. д. есть не что иное, как культивирование индивидуальности при атрофированной общественной сущности человека. При этом между сушествованием и сущностью проходит отчуждение человека от человека, а в целом это есть стихийное самоотчуждение человека.
Бытие человека есть прогрессирующее к завершению нременение. Человек наконец-то стремится себя достать. Великие, например, кончают с собой не из-за того, что их не понимают и не принимают, а потому, что желают быть собой при жизни, которая не совпадает с их творческим концом. Они способны приблизить к жизни саму смерть. Не из-за отчаяния перед смертью, а из-за отчаяния перед жизнью. В приближении смерти жизнь вырывается из-под контроля, перестает быть направленной к смерти и желает быть самодовольной, стать самоценной. А это уже творческая смерть, и человек прибегает ради власти над жизнью к крайнему, внешнему для жизни средству.
Если человек смертен, то в этом и проявляется его конечная открытость миру, которая при жизни временно перекрывается потребностями, интересами, целями деятельности. Необходимо помнить о смерти (мементо мори) и уже при жизни покидать себя в мире, уходить в него (как пытался это сделать Л. Толстой). Не цепенеть перед смертью, не уходить в себя от жизни, а упреждать саму смерть в жизненной самоотдаче.
Но это так, если только сущность человека в его смертности. Тогда действительно смысл жизни в смерти. И остается только «растягивать» смерть на всю жизнь, чтобы она имела смысл. Или опосредовать жизнь смертью, открывать жизнь смерти. Здесь закономерность заключается в том, что процесс «умирания» начинается не с рождения, а с обретения сознания и душевно-духовной отдачи человеком себя миру, физическая же смерть — это уже конец умирания.
Но проблема в том, что эта открытость человека смерти все-таки перекрывается в жизненных устремлениях, т. е. смерть субъективно отодвигается на бесконечную перспективу, как будто бы она никогда и не наступит. И человек живет жизнью, а не смертью. Хотя в подсознании она присутствует. Можно, конечно, сказать, что человек при этом не живет, что в его жизни отсутствует высокий смысл, что это животный образ жизни, что он постепенно нагнетает опасность смерти до субъективной катастрофы, что ему не вернуться назад, для того чтобы исправить жизнь, а этого несказанно захочется перед смертью. Но главное само то, что человек не хочет смерти (правда, иные хотят ее, чтобы свести счеты с жизнью, а не открыть ее в смысле самой жизни) как конца жизни, говорит о том, что она есть начало жизни.
Но когда перекрывается открытость человека, то не только смерть субъективно отодвигается далеко и надолго, но и подавляются его человеческие начала, засоряются истоки, развращаются потребности, становятся нездоровыми интересы, прагматизируются цели. Мир, окружающий человека, превращается в его (конечный, сподручный, потребностный) мир. И человек пятится в него, пытаясь выжать из своих начал (субъективных способностей и объективных условий) все возможное, для того, чтобы быстрее и подольше прожить, герметизируя в то же время жизнь во входах и выходах. Одним словом, отодвинуть мысль о смерти можно, лишь эксплуатируя истоки жизни, лихорадочно их вычерпывая.
Опосредование реального мира и происходит в рождении — смерти. Заглянуть по ту сторону бытия — вот конечная цель жизни человека и его проблематичность в текущем настоящем. Опосредование — это суть всего в жизнедеятельности человека. Оно-то и представлено в различных аспектах: этизме, эстетизме, теоретизме. Например, в совести, в катарсисе, в познании и т. д. Главное тут в том, что опосредование уже дано в рождении — смерти. То есть оно — онтологический факт в бытии человека.
«Третье» есть релевация между рождением и смертью. И в каждом акте жизнедеятельности эти трансценденты проявляют себя. То есть, попросту говоря, «третье»— это смертность человека. Смертность не в смысле конечности жизни, а смертность при жизни. При этом сама жизнь предстает совокупностью недостатков, в которых она и проектна, дистантна между самим человеком и внешним миром. «Впереди себя» в формуле «заботы» М. Хайдеггера нужно понимать относительно смертности человека. Это не идеальность человека, а его порочность. Отношение к миру и коренится в этом. За достоинствами прячутся недостатки, за способностями— потребности (см. выше).