Видимо, у отчуждения человека вообще нет меры, которая бы заключалась рамками самих общественных отношений. Экономическое отчуждение от средств производства, политическое отчуждение от власти и т. д. трансформируется в абсолютное духовное отчуждение человека, во что-то потустороннее. То есть возвратить человека можно, только начиная с обретения им духовного мира.
Таким образом, ничто, претендуя на бытие, отстраняет у человека самое существенное его измерение — дух. В результате и получается, что человек есть напрасная страсть; он есть то, что он не есть, и не есть то, что он есть (Ж.-П. Сартр). Господствует не жизнь, а смерть; довлеет не мир, а война; утверждается не добро, а зло; процветает не красота, а уродство; постигается не истина бытия, а пустота ничто.
Без выхода на дух человека нет. Или он есть только в виде экземпляра. Трагедия в том, что он слишком низко пал среди вещей, распластался в активистских устремлениях за предметами (вещами) потребностей. Поэтому и духовность по высоте своей становится непомерно недостягаемой. И что выведет человека из этого состояния?
Может природа призовет его к разуму? Может, встреча внутренней и внешней природы вознесет его к духу? А пока что природа (внешняя) страждет под интенсивным и экстенсивным наступлением общественного человека. Внутренняя же природа его молчит. И надо сказать, что она извращена в потребностях и развращена техническими и прочими достижениями цивилизации. Co-вести остается на чуток. Скоро будет поздно. Открытия человека может н не состояться, слишком много усилий было приложено к тому чтобы закрыться, т. е. само твердиться — ни много ни мало — во вселенских масштабах.
Мы не знаем путей открытия человека именно потопу, что не знаем, как справиться с ничто (калькулированной общественной сущностью). Мы, скорее, впадаем в ничто, чем выходим из него. Тем более, что оно предстает превращено как само бытие (сетования франкфуртцев на одномерность, ангажированность человека). И даже так, что мы деятельно превращаем ничто в бытие, т. е. отдаемся вещным структурам, сознательно делаем себя акцидентальным существом, закрываем — и в этом суть трагедии — пути к свободе. Трансцендируем, но теряясь при этом в вещних результатах деятельности.
1.2. Пожалуй, даже дело обстоит таким образом, что все в мире человек очеловечивает, а себя овеществляет. Отсюда проблема человека — это проблема очеловеченного мира (что представлено начиная от практической действительности до всей суммы знаний) и обмирщенного человека (система общественных отношений). И как бы человек ни тщился себя выразить в непосредственном бытии, у него ничего не выходит, кроме как формализации, объективирования себя, самоотчуждения? В поисках себя он неумолимо должен терять себя? Иного пути нет? Он может довольствоваться только внешним миром и никогда не иметь мира внутреннего?
Однако внутренний мир — это и не то, что нам может быть подвластным, именно потому, что это мир свободы. Мы можем располагать лишь миром внешним реально (технически) и иллюзорно (в боге). Мы «не обладаем» индивидуальностью так, как нам захочется. Если человек есть индивидуальность, то в качестве ему тождественной она не может быть взята в оборот. Бытие индивидуальности нераспоряжимо. Не человек властвует над индивидуальностью, а индивидуальность властвует над человеком (в способностях, талантах, гениальности). Это «не абстракт, присущий отдельному индивиду», а вся полнота жизни человека, за пределы которой он не выбирается, предметом рефлексии не становится при всех наших тщаниях.
Но это не объективная независимость внутреннего мира, о чем мы могли бы знать, и, исходя из этого, как-то действовать в качестве сознающей себя индивидуальности. Именно в том, что зависит от нас, мы не свободны; в том, что выше его, глубже его, человек несказан.
Несказанность поэтому неуправляема, она лишь реализуема, не определима, но феноменальна (или даже эпифеноменальна). Кантовская «вещь в себе» — это не внешний предмет, который не может быть постигнут человеком, а это сам человек в несказанности.
Так что все в мире человека обратно тому, как это представляется обыденному сознанию, да и «науке» о человеке. Все, кажущееся внешним и превышающим человека, есть на самом деле внутреннее, определенное, все кажущееся внутренним и зависимым есть в действительности «внешнее» в смысле безмерного и непреодолимого. И вообще утверждение, что все внешнее беспредельно и независимо от нас, есть банальность. Как раз именно внешняя реальность определенна, она проходит в границах имманентного и трансцендентного.