Одно ясно: индивидуальность как несказанность не сводится к чему-то худосочно единичному, к чему-то вполне определимому — в непосредственном самопознании или в результатах предметной деятельности. Она всегда избыточна по отношению к тому, что бы мы ни делали в порядке сознательного самовыражения. Всякая надситуативная активность поэтому уже заранее упреждена в истоке человеческой несказанности. Человеческое сильнее самого человека, оно не зависит от него, а лишь реализуется им как субъектом (подлежащим).
Дело не обстоит так, что «я есмь я», а, именно так, что «я не есмь я». Сдвиги происходят в сторону определений человека, определенность его всегда актуальна. Но за ней таится бесконечная неопределенность человека. Ни в чем человек не может быть выражен, пока он продолжает существовать, сколько бы усилий им ни прилагалось. Причем проблема заключается в том, что он продолжает существовать, несмотря ни на какие результаты деятельности, формы общения, достижения творчества, как бы помимо них и наряду с ними.
Но, может быть, тогда эта самая уникальность (да и смертность) заключена в телесности человека? Все остальное ему не принадлежит? От всего остального он может абстрагироваться, а от тела нет; стало быть это ему тождественно? Нет, абстрагирование происходит как раз от тела, а со всем остальным (миром) непрерывно осуществляется идентификация. Мы все время вне тела, оно лишь орудие деятельности, орган мышления.
Все может быть тождественным человеку — и внутренне сокровенное, и социально организованное, и идеально тотальное и т. д. И природа, и общество, и дух не чужды человеку. Все есть человек, а не только индивидуально тонкое или тотально широкое. Но и не в этом Суть человека. Здесь — в идентификациях человека — могут быть даны лишь отдельные качества, определенные в произвольных количественных измерениях. Человек не узок и не широк, не высок и не низок, его вообще нельзя определить, потому что в каком бы качестве он ни пребывал, он им не тождественен. Это некогерентная тотальность (Ю.Хабермас). То есть, попросту говоря, человеческое — в нетождественности его самому себе. Он тождественен всему на свете, но нетождественен самому себе. Каков бы ни был человек, он к этому не сводится. Границ человеческого не существует.
Поэтому надеяться на то, чтобы схватить человека как такового, даже, например, во внутренне сокровенном, «несказанном» нельзя. Это будет та же самая попытка определить человека через какую-то идентификацию. Сама идентификация сменяется все новыми, начиная с подражания другим и кончая открытиями мира. Человек — существо, убегающее во Вселенную. Всякое состояние, будь то субъективное или субстанциальное, есть ничтожность человека. За каждым определением человека поэтому скрывается ничто человека.
Само отождествление человеку необходимо каждый раз лишь для того, чтобы убежать от него и открыть новую свободу. С теоретической же точки зрения идентификация необходима как методическое средство понимания самоцельности человека. То есть так, что идентификация человека не цель познания его, а лишь средство открытия его как самоцели. Идентификация должна давать не позитивное определение, а негативное открытие человека.
Преодоления человека осуществляются постоянно. Окончательным тождеством он никогда не бывает. Он есть все плюс еще нечто, существо наряду с бесконечной Вселенной. А отсюда и его сверхизбыточность в бытии, надситуативная активность в предметной деятельности, срединность (медиальность) в общении, трансцендентность (дерзость) в творчестве.
Но, разумеется, он прежде должен быть, чтобы вообще быть человеком. Но раз человек уже есть, то обратно к ничто он не скатывается (в принципе). Хотя застывшее бытие и превращается в ничто.
1.3. Чем бы человек ни был, он всегда открыт, неспецифичен. Внутренних пределов в человеке нет. При этом душевность глубже, чем духовность (см. выше), И, видимо, в этом и заключается то обстоятельство, что мы не можем забыть об индивидуальности человека и в то же время не можем с ней справиться теоретически. Силы индивидуальности беспредельны. Это все то (характер, воля, темперамент и т.д.), что заставляет человека быть, несмотря ни на какие внешние ограничения.
Все внутреннее бесконечно, все внешнее ограничен но — вот истина бытия человека. Или: все человеческое вечно, все общественное временно (исторично). Поэтому и нужно за всякой общественной определенность (сущностью) человека открывать его в бесконечных возможностях в виртуальном бытии. Да, собственно, общественно-историческое и необходимо в той мере, в какой открывает оно человека внутреннего. Общество и есть внешний человек, оно живет на свободах (внутреннего) человека, отчуждая и овеществляя его силы.