Это, собственно, и лежит неявно в основе любого естественно-научного открытия, а тем более и явно в нравственно-эстетических открытиях природы. Это и срабатывает в виде озарения (инсайта) и проявляется как скачкообразная трансформация случайного индивида в конкретную тотальность человека, размыкание замкнутой на себя субъективности на субстанциальность мира. Гегель поэтому имел резон настаивать на определяющей роли идеи относительно мира, правда, под именем «абсолютной идеи», перед мощью которой и мир не выдерживает своей самостоятельности.
Вообще, отношение к природе является высшим проявлением человека, идеальным выражением его сущностных сил. Не для каждого экземпляра рода человеческого оно возможно, а точнее, для него оно вообще невозможно. Но главное, что в таковых трансформациях индивида и очерчиваются границы человеческого мира в беспредельной объективной диалектике. И наоборот, чтобы человек не пропадал в социальных структурах, его необходимо вывести на природу. Иначе и общественная сущность его будет ему чуждым миром, и он будет ограничен обособленным существованием.
И получается, что на становление человека выводит столкновение, а точнее, встреча, смыкание общественного и природного. Он преодолевает свою общественную сущность и является человеком через освоение природы. Где-то здесь произрастают таланты. Их истоком вообще является противоречие общества и природы.
И если имеет смысл даже эмпирический контакт с природой, то тем более велико значение общественно-исторического выхода на природу, всеобщего освобождения от корыстного отношения к ней. Причем здесь существенно различие мира и природы. Природа пока вне мира человека. Проблема в том, чтобы сделать мир природой. Иначе и человеческое в человеке кончится — и в прямом, и в переносном смысле. Необходимо само его отчуждение подвергнуть отчуждению. Завершенный гуманизм есть завершенный натурализм (Маркс). Человеческое непрерывно теряется в той чудовищной субстанции, в которой человек вращается и из которой уже почти не видно выхода на природу. Это кажущиеся обыденному сознанию человеческими потребностные вещи, отвечающие интересам условия, соответствующие целям средства и т. д. Но все это в действительности недочеловеческий объектно-вещный порядок, в котором остывает и застывает природа.
Получается парадокс: то, что кажется человеческим, есть на самом деле нечеловеческое, а то, что кажется не человеческим, есть человеческое. Внешне отчужденное кажется внутренне близким, безлично вещное — человечески предметным, потенциально посюстороннее (природное) — актуально потусторонним, необходимо свободном (взор в бесконечность) —катастрофически невыносимым. И все это держится на формальной субстанциальности человека, на старческой дальнозоркости, равной детской близорукости. Одним словом, на общественной! (субстанциальной) несвободе.
Само становление человека (если только оно пропс ходит) есть его предметное освобождение, акты опосредования мира и выход на природу — освобождение себя в мире других и открытие природы как сферы свобод. Причем, конечно, становление детерминировано формами общения и уровнем развития производительных сил (освоенной природы). Здесь же и различие мира и природы. Без освоения мира человек не знает и природы как таковой, или: просто без мира нет и природы.
Прогресс в становлении в том и должен заключаться, чтобы человек бесконечно себя преодолевал, чтобы за ним не оставалось ничего вплоть до точечной определенности. И только в таком случае перед нами — свободная индивидуальность как идеальная тотальность. И силы человека черпаются из самого процесса обретения мира, а не заложены в нем изначально. Из радостного приятия мира, вообще из способности быть предметным существом. Но это расширяющееся вовне и углубляющееся внутрь, а не одномерно линейное движение. И даже не мир открывать нужно, а открываться в природе, чтобы обретать силы для преобразования мира. Потому что в мире открываться он не может, он может лишь из мира открываться на природу. Становление-то и происходит на стыке мира и природы, но не в утверждении мира и отрицании природы, а в отрицании (преобразовании) мира и утверждении природы, или в прорывах мира из природы внутренней в природу внешнюю.