Однако одним опосредованием социального и не обойтись, необходим последовательный ряд опосредовании, для того чтобы действительно открыть человека: 1) опосредование в целом общественного в ничтожности и звездности человека; 2) опосредование специфически социального в экономическом и духовном; 3) опосредование человеческого общения в деятельности и творчестве. И только тогда возможно утверждение — открытие человека.
Но, следовательно, для открытия человека нужно предварительно воспроизвести отчуждение как его внутреннюю деградацию. Л. Фейербах не прав, утверждая, что человек отчуждает свою сущность в виде бога. Наоборот, суть отчуждения в том, что он опускается от бога до животного, от самоцели до средства, от звездности до ничтожности. И тогда открытие человека нужно понимать в том смысле, что это есть показ реального положения человека, которое негативно говорит о том, какие возможности за ним остались. То есть нужно идти от открытого человека вплоть до того, в чем он уже совершенно замкнут (закончен). Надо показать, как закрывается открытый человек, для того чтобы узнать насколько он вообще открыт в мире. Открыть человека можно лишь в том, в чем он закрыт.
Нужно обратное движение от того чуждого состояния, в котором находится общественный человек. Его нужно редуцировать как к возможной точке из всего мира, но не для того чтобы с ним покончить раз и навсегда, а для того чтобы он внове открывал себя в мире. Или человека надо закрывать (редуцировать) из мира к точечности, для того чтобы он открывался сам. Роль науки, как уже говорилось, относительно человека, как предмета познания, чисто негативная. Она просто говорит о том, что человек есть теперь, для того чтобы он ее опроверг это в своем дальнейшем становлении. С нее достаточно того, чтобы довести человека до некоего абстрактного начала, но соответствующего современным реалиям. Но, может быть, это и есть душа современного человека?
Ведь доводить надо до такой точки, из которой человек не повторил бы обратно мир, теоретически сведенный к нему, а практически изменил бы его, открывался миром новым. Собственно, чтобы он отказался от того мира, в котором он есть и из которого его постигает наука, чтобы стать миром иным. Прорезаться в новых измерениях. При этом, конечно, радикально изменяя свои отношения с природой, обществом, духом. Но все это уже дело самого человека. Наука здесь может говорить только гипотезами. Поэтому вообще открытый человек — это гипотетическое существо, с которым все возможно.
Более четко: мир наличный нужно свести к человеку, чтобы он открылся миром новым. В этом смысле роль науки чисто посредническая. Точечный индивид должен будет обернуться свободной индивидуальностью, несказанный человек — всезначимой реальностью. Несказан-то человек именно потому, что он только снимает в себе мир наличный, но не выходит еще в иной мир; он только принадлежит данному миру, но не обладает иным миром; он порожден миром, но не превышает его. В этом же его двойственность, «странная противоречивость».
А что касается других, то все индивиды проходят друг друга без того, чтобы пойти дальше. Несказанность в том и заключается, что все тождественны как точечные существа. Выражению человека «мешают» не другие как таковые, а тождество всех индивидов. То есть несказанность потому и несказанна, что в ней все уравнены как абстрактные единичности. Человек — великий молчальник. Несказанность может сказываться не относительно других как индивидуальностей, а относительно тождественности данной единичности другим единичностям. «Другость» при этом только пространственно-временная, а не ценностно-смысловая. Если мы приходим из мира к человеку как к точечному существу, то мы приходим к любому индивиду одинаково, и в то же время именно здесь каждый несказан.
Но человек при этом несказан внутренне, внешне он совершенно определен, т. е. тождественен всем другим во всех отношениях и ролях. Поэтому тождественность – это тот барьер, по ту сторону которого, раскрывается ни утренний (несказанный) человек, раскрывается в своей «тайной свободе». Чем определеннее человек внешне, тем он больше слит с другими, и в то же время, тем он обособленнее. Главное в том, что несказанность не в одной, единственной единичности. И наоборот, несказанность высказывается из всеобщей уравненности.
Так что обратное движение — от всеединства (через двойственность) к единичности — это движение к множеству единичностей. При этом, собственно, мы движемся от конкретного единства к абстрактному тождеству, для того чтобы спасти человека как свободную индивидуальность, чтобы перед ним открылась возможность выбора на основе виртуального бытия (под спудом внешнего равенства) и в перспективе идеальной тотальности (по ту сторону социальных порядков).