Но трансцендентное не есть настолько далекое, чтобы между ним и имманентным общественная сущность сводилась бы к ничто. Опосредование общественной сущности в имманентности и трансцендентности, конечно, нужно, но так, чтобы при этом человек открылся не внешне, а в самой сущности своей. Не просто надо дополнить общественного человека его имманентным бытием, с одной стороны, и трансцендентной духовностью — с другой, а чтобы в самой общественной сущности он одновременно исходил из своей несказанности и открывался целым миром. Не внешне опосредовать человека» в так, чтобы он вместо третьего существа оборачивался свободной индивидуальностью и идеальной тотальностью. То есть опосредование, не в смысле сохранения (консервации), а раскрытия самой сущности человека.
3.3. Человек остается общественным существом, но происходят сдвиги и к внутренней свободе, и во внешнюю тотальность. Отношения с другими проходят внутри человека как свободной индивидуальности и одновременно как идеальной тотальности. То есть человек как свободная индивидуальность и идеальная тотальность превышает (внутренне и внешне) в отношениях всех других, он здесь пограничен относительно своей общественной сущности. Вопрос, правда, в том, что другие находятся с ним в отношениях! Человек не может находиться в отношениях с другими и в то же время превышать их? Это значит быть и рядовым индивидом, и в то же время заключать всех других в себе? Поэтому, видимо, он может превышать только свою сущность, но не непосредственно других?
Собственно, ведь он обладает своей общественной сущностью, лишь превышая ее. Он является общественным существом лишь как свободная индивидуальность и идеальная тотальность. Общественность человека — м промежутке от внутреннего до внешнего мира. Она может почти охватывать и внутреннее и внешнее в человеке, но тогда и человека нет. Она может быть опосредована в индивидуальности-тотальности, и тогда человек-реальное (озабоченное, деятельное) общественное существо. Как «единственный» в мире, человек тотален. Но это достигается за счет общественных связей, через их прохождение в жизнедеятельности, через становление от бытия к духу. Человек превозмогает самого себя не в виде других, а в отношениях к другим. Никто ему не может помешать в этом. Он — и дьявол, и бог.
Проблема Другого — лишь аспект проблемы человека в целом. Человек как таковой неповторим. Другой—лишь преходящий лик его. Все многообразие других снимается в идеальной тотальности человека, оно вполне преодолимо за счет свободной индивидуальности. Та есть, видимо, так, что жертвование индивидуальностью в кругу других и подвигает человека на уровень идеальной тотальности. В своей нетождественности другим открывается бесконечным миром. В тождественности же он закрывается на себя обособленным индивидом: без ума и сердца, без сознания и совести. То есть в тождественности другим он сам другой: точечный, безличный, преходящий.
В свободной индивидуальности человека уже нельзя зачислить в разряд других. Человеческое, правда, должно действительно опосредовать всякую другость своего бытия, то есть пройти самого себя в явлениях, чтобы стать и глубже, и выше даже своей сущности, снять ее нельзя сказать, что в Другом человеческого нет, но человеческое в Другом промежуточно. То есть человеческое в Другом проходимо, в полноте своей (как сверхчеловеческое) оно дано во Вселенной, перед которой все скрепы общественных отношений трещат и просматриваются свободами человека. Или всякое овеществление, отчуждение здесь (в общественных отношениях) ничто, а всякое опредмечивание, единение есть все; всякая цивилизация закрывает человеческое, всякая культура открывает его.
Но при жизни перекрыть свою сущность, видимо, человек не может. При жизни есть только бытие к смерти. II только в этой необратимой устремленности он проявляется как свободная индивидуальность. В преодолении тождества другим, в сжигающей себя (как индивидуальности) дерзости творчества, в мерной и сознательной трате себя ради иного мира он и выходит на него в конечном счете. Но тогда и «опосредование» невозможно, возможно только жертвование собой. Тогда и несказанность не предпосылка, а результат освобождения чело века. Реальный человек не является несказанным, он находится в общественных отношениях, он уже «испорчен», заблужден, уродлив.