Таким образом, из несказанности исходить нельзя, к несказанности нужно идти (и теоретически, и практически). Проблема в том и заключается, чтобы освободить человека из безличного всеобщего. И тогда то, что было случайным в начале, оборачивается свободным в результате: единичное — уникальным, ограниченное — непосредственным, одним словом, «в-себе-бытие» оказывается «для-себя-бытием».
Возвращение человека равно одновременно упразднению всяких внешних границ бытия, определяемых мерой его отчуждения. И без возвращения человека к себе границы его бытия в общественном мире из исторически относительных становятся трансцендентно непреодолимыми. А отсюда имеет место двойное отчуждение: практическое отчуждение в общественной сущности и духовное отчуждение в чем-то потустороннем.
Не в самом трансцендентном открывается человек, а посредством трансцендентного — в имманентном. Некуда ему возвышаться, если он забывает при этом о душе своей. Только здесь и теперь можно и нужно найти истину бытия. Хотя бы «использовать» для этого весь мир. Но при этом противостоящий отдельному человеку мир должен быть организован во всеединстве, насквозь пронизан отношениями открытых и свободных индивидуальностей. Но это, в свою очередь, невозможно, если насквозь и во всех отношениях человек сам теперь не будет превышать и внешне, и внутренне возвращаемый мир. И для этого и нужно установление отношений единства вместо отношений тождества. Но все это требует, далее, и внутреннего раскрытия, и внешнего трансцендирования человека. Иначе возвращенный в единстве человека мир не сохранить. Мир, так сказать, спасет творчество. Мало ведь добиться таких отношений, где все проходят друг друга («один за всех и все за одного»), надо еще и дерзать человеку в выходах на внешнее и углублениях вон внутреннее. А они могут быть бесконечны. Само это прохождение других в принципе имеет пределы. И, скорее, это еще только процесс оборачивания в-себе-бытия для-себя-бытием, или свободной индивидуальности идеальной тотальностью.
Открытие человека есть общественная потребность. Но при этом речь идет о том, чтобы в открытии человека вообще снять общественную реальность как промежуточную. В этом ничего крамольного нет, если опосредование социального производится в вертикали самостояния человека, где само социальное берется как горизонт бытия человека. Только вместо социальной иерархии нужно установить строй жизни самого человека, вместо политики — власть духовности. Опосредование необходимо как пересечение в человеческом социального.
Но при этом нужно не только пересечение, но и надстраивание человеческого как идеально тотального над всеми общественными отношениями. И в этом же установить движение самого человека, а не просто сочетать в нем индивидуальное и всеобщее. А для этого человек должен признать нечто высшим по отношению к себе, для того чтобы в самопреодолении подняться к нему. Так, чтобы движение человека было жизненной необходимостью. Без этого он не освободится от своей эмпирической единичности, а в лучшем случае будет сочетать в себе индивидуальное и всеобщее. Эту всеобщность человеку еще нужно добыть. Хотя Н. А. Бердяев говорит о «даре», ниспосылаемом человеку свыше. Впрочем, добыть-то ее надо через самопреодоление. Гарантий на успех при этом нет; преодолевается случайный; индивид. Но дар совпадает с удачей, если преодолевается не случайный индивид, а свободная индивидуальность жертвуется человеком. Но тогда это и не добыча, совпадающая с даром, а безрасчетный дар себя, открывающий дар свыше, т. е. осуществление призыва. В даре себя без расчета на вознаграждение и открывается дар свыше.
Да, но встает тот же вопрос: как быть при этом с другими? Ведь не может он в одиночку осуществлять призыв, отдавать себя, открывать дар свыше? Да и нужно ли ему все это, если другие остаются «побоку?» Или он только во всевышнем должен соединиться с другими? Следовательно, в первую очередь человеку и нужно отступиться от других. Из плоскости общественного заемного бытия углубиться в собственные виртуальные глубины, с тем чтобы осуществить трансцензус во всевышнее, следовательно продвигая и человечество к новым ценностям. Причем вопрос о других как таковых и решается при опосредовании общественных отношений. То есть другие-то и снимаются через прохождение всех «кругов земного ада», всех состояний общественного человека.
Но что же получается: вопрос о других вообще ложен? Нет, когда мы спрашиваем, «относится ли сие к каждому, а если относится, то тут человека нет?» — это правильный вопрос. Однако и нельзя добиваться такого положения дел, когда бы нечто относилось только ко мне, так как я предстану при этом как совершенно случайный индивид. Не говоря о том, что утверждение такого положения приведет к эгоцентризму. Человеческое не распределено — а тем более равно,— между индивидами. Но человеческое и не субъективно, т. е. оно не может представать лишь в виде «единственного» в мире. Это будет только собственническим представлением человеческого. Его нельзя узурпировать, им вообще нельзя владеть, распоряжаться, пользоваться.