Но если сущность должна раскрыться самим человеком, то и никакого насилия над ней нельзя допускать. Это закономерность, которую можно и нужно уловить, но искусственно вызвать в общественной жизни нельзя. Эксперимент здесь невозможен.
Открытие человека должно твердо опираться на саму общественную сущность. Никаких заскакиваний вперед, никакого прожектерства, никаких лозунгов во имя человека. В этом смысле и можно говорить об открытии человека как общественной потребности. Общественное само должно подойти к своей граничности, исчерпаться в экстенсивном развитии, для того чтобы свернуться в интенсивную, т.е. промежуточную и оставляющую свободы индивидам реальность. Но «минимум» общественного должен быть четко определен. Требуется определить ту внутриобщественную форму, которая бы могла быть опосредована индивидами в их связях. Это уже нечто синтетическое. Пожалуй даже, это само общественное как таковое, но не раздутое до «социал-органических отношений», которые властвуют над индивидами, делая их предикатами, а подчиненное им. Это непосредственно общественное, без экспансии его в человеческие отношения. Главное то, что это не базисное в обществе (материальное производство), а опосредованное, промежуточное, определенное.
Но это и не чисто плоскостное, горизонтальное (форма), а некий внутренний предел, некое «эпохе» (сдержанность) общества по отношению к человеческим свободам. Определение этой общественной формы и сделает человека реальным (содержательным) существом, выведет его из того мнимого общественного состояния, в котором он находится в системе неограниченных общественных отношений.
Под контроль нужно взять не экономику, а социальные отношения как специфически общественные. Поэтому в лозунге о «социальной справедливости» есть определенный смысл. Только ее нельзя относить лишь к социальным группам, а распространять на каждого человека, т. е. утверждать в правах каждого человека. Социальное, конечно, недостаточно для характеристики человека (см. выше).
Его нужно опосредовать в человеческих измерениях. Но при этом человек остается общественным существом, более того, опосредование социального и есть раскрытие самой его общественной сущности. Или, точнее, человек не остается общественным существом, а впервые открывается во всей своей общественной мощи как свободная индивидуальность и идеальная тотальность.
Парадокс в "том, что социальное сводится к индивиду индивидуальному существованию в своей основе, и в то же время преодолевается в духовной тотальности человека. И только в этой двусмысленности оно может быть общественной формой. Социальное как некоторая разделенность человека сводится к единичностям, как некоторое единство поднимается до идеальной тотальности. Так что общественная форма единичнообща, бытийно-духовна, экономично-культурна. Или, попросту говоря, общественная форма по своему содержанию и есть двойственность человека. Не двойственность труда (как при товарном производстве), а именно двойственность человека, что характеризовала социализм. И если нужно понять правду социализма, чтобы понять его неправду (Вл. Соловьев), то двойственность человека и была истиной социализма, которая идеологически скрывалась или просто не осознавалась. Если социальное логически промежуточно между экономическим и духовным, то социализм был исторически промежуточен между обществом индивидуалистическим и обществом тотализованным. Хотя в действительности получился крен в сторону тоталитаризма. Двойственность человека и фиксировала социализм как промежуточное состояние общества в его внутренней форме.
Причем нужно говорить не о двойственности человека вообще, а о двойственности человека в социальных отношениях. И наоборот, в социальном и дана двойственность человека. В то же время двойственность — это потенциальность человека как свободной индивидуальности, с одной стороны, и идеальной тотальности — с другой. Актуально же то усредненное в социальности положение человека, где он внутренне и внешне уравнен, пресечен в своих истоках и закрыт в перспективах, свернут как неповторимая и открытая судьба. То есть у него нет и не может быть своей судьбы, он разделяет судьбы всех других. Он сходится со всеми другими без того, чтобы пойти дальше, состояться как личность. У него нет жизненных корней, у него нет своей звезды. Он, другими словами, омассовлен и в своих началах, и в своем жизненном завершении. Омассовленный, безличный индивид — это и есть персонификация двойственности человека при социализме. Так что двойственность внутри себя и предстает индифферентным социальным индивидом, вовне же она чревата всеми социальными резиньяциями человека. Отчего мы так быстро и Внутри двойственности человека сама его общественная сущность предстает как «немая всеобщность». То сеть внутри двойственности сущность человека как раз централизована. Это и «ничейная собственность», и отчужденная власть, и идеалы, превратившиеся в идолы. То есть двойственность человека — это пустая «идея» человека. Но это в том случае, когда двойственность не разрешается мерно в общественных отношениях, а наоборот, напрягается бесконечно и поддерживается по принципу: разделяй и властвуй. Но разделяется при этом и человек: в добре и зле, в истине и заблуждении, в красоте и безобразии. Само существование человека становится непрерывно парадоксальным. Причем он может и не догадываться о том, что с ним происходит. У него разные доли (роли), которые не приходят в соприкосновение друг с другом, не знают о существовании друг друга. Это почти шизоидное, внутри себя разорванное состояние человека. В особенности это характерно для интеллигенции в ее соблазнах.