Впрочем, и то верно, что в двойственности человека дан заурядный индивид. Двойственность предстает страшной силой, потому что в ней пребывает в самому себе равном состоянии масса индивидов. Гасится жизнь не отдельной личности (с ней в принципе ничего не поделаешь, если только она есть), сводятся к тождеству многие индивиды. К массе подбрасываются все новые и новые экземпляры (благодаря соответствующей обработке в системе). Так что вне двойственности почти ничего не остается жизненного и разумного, творческого и духовного, уникального и универсального. Да и сама двойственность, горизонтно расширяясь до бесконечности (до пределов огромной страны), раскавычивается и, кажется, почти сводится на нет. Впрочем, нет. По ту сторону видится враг.
Поддерживание (вместо разрешения) двойственности делает ее из содержательной (внутренней) формы общественной жизни в формальное (казарменное, культовое, застойное, бюрократическое) содержание всего общественного строя. Попросту говоря, форма становится всем, жизнь приносится ей в жертву. Двойственность не разрешается, а усиливается за счет вовлечения в нее масс. И только так может властвовать система. И чем больше людские ресурсы, тем дольше может существовать система, оболванивающая все новые поколения, крадущая «менялись» вместе с «оттепелью» или с «перестройкой». их будущее и убивающая их прошлое. Смена власти даже усиливает этот процесс, предоставляя новые с блазны (см. В. Ф. Кормера).
Человек в двойственности практически предстает к третье лицо, как «Мы» Замятина или как «Ман» Хайдеггера. В том-то и дело, что в двойственности человек : знает и не может знать себя. Он здесь самоотчужден. Собственно, здесь экономическое и духовное отчуждение сфокусированы в социальном отчуждении, когда отчуждение — это не товар, не ценности, а сам человек в его внутренней пустоте. Когда за ним только голая общественная сущность, не подкрепленная его существованием Он знает не себя, но лишь внешнюю необходимость — труде, праве, политике, нравах, вкусах. Его нет в это мире. Есть только массы. Нет содержания в человеке добра и зла, истины и заблуждения, красоты и безобразия, а есть расхождение в массе порядочности и непорядочности, слова и дела, благополучия и бедственности. То есть в массе добро, зло и т.д. растворяются. И тем опаснее, что, как будто бы, исчезает двойственность человека. И данному обществу (названному социализмом) тем более грозит гибель, чем более оно экстенсифирует двойственность человека, пропуская через нее все новые толпы и поколения ограниченных в духе и разукорененных в бытии, т. е. как бы обрубленных и «сверху», и «снизу» людей.
1.2. В своей двойственности человек сплющивается в сущности и центробежно превращается в периферийное (задворочное) существо. И в качестве такового он оказывается третьим — в данном случае отброшенным по ту сторону толпы и кумира, массы и диктатора существом. Но в этой же периферийности и выход к становлению человека. То есть отбрасываясь массой и сверхличностью на периферию существования от сущности, человек измеряет свои земные пределы, готовит почву для восстания в духе. На периферии-то и обозначается все неразумное в общественных отношениях. Расхождение добра и зла и дает основание для того, чтобы перекрыть двойственность человеку.
«В ногах правды нет»— здесь все одинаковы и все пройдено,— правда выше самого человека в двойственности. То есть всеобщие основания для открытия человеческого в человеке уже создаются при развертке двойственности человека. Массы ее нейтрализуют внутренне, Но внешне (именно поэтому) она обостряется до полярно-предельного (в границах общества) разброса человека. То есть зло персонифицируется в центре и в выси мира, оно зависает над массой, периферийным становится добро, вообще все человеческое. Устанавливается круговая безответственность, потому что ответственность излагается на одного-единственного. За пределами этого круга — свободы человека, внутри него — массовая случайность индивидов, организуемая злой волей.