Двойственность человека и дана в общественных отношениях. То есть перелом в человеке и заполнен общественными (нечеловеческими) отношениями. Двойственность — это не стороны человека, а вся социальная сфера его жизнедеятельности, га, все время боковая среда, в которой он пребывает в настоящей своей жизни — от рождения и до смерти. С той самой поры, когда созрел физиологически и психически, он вращается в кругу социальной жизни, где от него ничего не зависит. Пределы двойственности человека проходят не внутри самого человека, а есть внешняя уплощенность всего его существования, бесконечная погоня за потребностями и расходование способностей. Вся жизнь отдается нивелировке установленными социальными мерками, уравниванию со всеми другими. Не возвышается и не понижается человек в своей двойственности, поскольку он двойственен не где-то на уровне живота, а с головы до ног. Двойственность его в том, что он целиком и полностью ангажирован сим миром. И тем самым он ничто в двойственности, хотя кажется всем.
Он даже не мечется из крайности в крайность, и не соединяет в себе противоположности, потому что они в основе его бытия и выше его самого (в ином измерении). Вплоть до того, что — это противоречие земного и небесного, имманентного и трансцендентного. И чем уплощеннее человек, тем дальше и абстрактнее его действительные пределы. Они мистифицируются. И когда кто-то идет на крест, то это кажется не уходом из жизни, а приходом к жизни из внутреннего бытия и запредельного духа. И крест становится символом человека. Но только символом, потому что ничто в жизни, как будто, этому не соответствует. Подлинно человеческое в этом Мире случайно, нечеловеческое — необходимо.
2.2. Но получается, что все-таки общественное опосредуется извне, а не из него самого? Допустимо ли это? Кроме того, почему бы двойственность не брать и горизонтально, и вертикально? Разве это исключено? Горизонтальная двойственность — это и есть односторонность, уплощенность, омассовленность, но задается она вертикальной двойственностью в бытии и духе? И может быть, даже нужно говорить о двойной двойственности человека: социальной (центробежные и центростремительные силы) и собственно человеческой (производительные и духовные силы)? Иначе и человека не открыть, никаких возможностей для этого не будет. В жизнедеятельности человек может быть и уплощен (обыденная жизнь), но он то и дело прорывается в иные измерения— во внутренние глубины (свободная индивидуальность) и в сверхчеловеческое (идеальная тотальность). То есть, попросту, человек не только омассовленно-расплывчатое социальное существо, но и определенная индивидуальность, и запредельная тотальность. А в целом — триединство. Он находит опору в себе и устремляется к небесному своду, размыкает общественные отношения. Причем материалом служат общественные отношения: в них он и углубляется и возвышается, в них он находит себя и через них же переступает в духе. Бытие и дух уже наличествуют в общественных отношениях, в самом их строе. Толпы собираются и расходятся, человек остается. Омассовление — это болезнь цивилизации, которую можно и нужно лечить культурой. Правда, цивилизация притворяется культурой, и этот всеобщий обман продолжается в теперешней предыстории человеческого общества, но вместе с превращением ее в подлинно человеческую историю человек становится на свои собственные ноги. И уже не для того чтобы куда-то идти, за чем-то гнаться, кого-то насиловать — все земные горизонты уже освоены, — а для того, чтобы открыться как вселенское существо. И тем самым опосредуются общественные отношения, они превращаются просто в эмпирическую действительность, в которой и над которой — свобода и тотальность человека. В целом же перед нами триединство человека. В чем же оно? В христианстве это «бог-сын», «бог-отец» и «бог-святой дух». В миру же это дочеловеческое, человеческое и сверхчеловеческое. Человек открывается в сверхчеловеческом, именно в том, что его превосходит, а не в том, что ему равно (как общественному существу). В том, что ему равно, его самого нет. Здесь он двойственен и не более того. Здесь он или недо-человек или сверхчеловек во всей их эфемерности или одиозности. В социальной жизни дочеловеческое стягивает к себе сверхчеловеческое, а сверхчеловеческое нейтрализует дочеловеческое. Толпа стоит кумира, кумир — толпы. Таким образом, перед нами «слишком человеческое» Ф. Ницше. Открытие человека «страшно» тем, что зa его исторической общностью в общественных отношениях должно открыться надысторическая (вечная) всеобщность и уникальная единичность. Без сверхчеловеческого и дочеловеческого, собственно, человеческое не понять. Но и без человеческого они мистичны, первое недоступно, второе ничтожно.