Несказанность как таковая, в исходном — это ничтожность человека. Но для общественного человека это всегда наличные возможности становления. Впрочем, все это можно представить и так, что общественное — это реальность человека, но и не более того. И в этом же смысле здесь человек еще ничто, потому что подлинно человеческое обретается по ту сторону общественного. Все-таки должен осуществиться трансцензус от реальности в иное. А этим иным, т. е. сверхчеловеческим, в которое обращается собственно человеческое, и предстает дух. И может быть так, что для трансцензуса (настоящего, а не мнимого) нужна полнота реальности общественного человека. Без этого переход к духу невозможен. Существуют, конечно, и промежуточные или неполные виды трансцензуса, где реальное и духовное сочетаются. Но в них человек лишь приоткрывается, с тем чтобы вновь закрыться, а не открывается во всей идеальной тотальности, где бы сама реальность определилась в духе. Но тогда и сочетание нужно, и полный переход возможен.
Да, но где тогда триединство? Ведь получается так, что человек и общество бегут сквозь друг друга? Общество тяжелеет (и это, конечно, так), человек поднимается (и это тоже верно). Причем одно другому соответствует. Но где третье? Почему «не работает» двойственность человека? Да, но она-то и связывает человека и общество. В ней-то и дано тождество человеческого и oбщественного.
Общественное в своих основаниях должно замыкаться внутри себя. Человек измеряет пределы общественных отношений. Но это и не оборванная плоскость круговой горизонт, где человек — и предпосылка, и peзультат. Или: через человека в целом общественное и замыкается на себя в основаниях. Только в этом случае он (человек) может «взлететь» к духу.
В том-то и дело, что двойственность человека, разведясь в пределах общественных отношений, в конечном счете, обратно замыкается на человеке в целом. То есть центробежное движение поворачивается на центростремительное, существование оборачивается сущностью. Правда, обратный этот поворот к человеку, все более и более раздробляющемуся вплоть до атомизированного индивида, возможен только в практическом преобразовании самих общественных отношений. В своей общественной сущности человек не может утвердиться без подчинения себе общественных отношений. Стираться (уплощаться) человек может бесконечно, выжимать из него способности и провоцировать его в потребностях можно неограниченно, но в том же круге отчуждения он находит и себя. Насколько он отчужден и превращен во «где-то вне мира ютящееся существо», настолько же он может вернуться к себе и стать целостным общественным существом. По существу, насколько человек уничтожен в обществе, ровно настолько же он обретет себя как общественный человек. Правда, это происходит в диахронии исторического процесса, в смене поколений, но тем не менее это характеризует в целом человека. И получается так, что из ничтожности человека нужно получить его общественность, с тем, чтобы открыть в духовности. В общественности ничтожность человека определяется как функциональность (или факторность), в духовности же общественность открывается как его реальность (действительность).
При этом дело не обстоит так, что соответственно триединству человека существует и некая трехмерность общества. Если это так, то в этом нужно видеть отчужденное состояние человека. Общество не может существовать само по себе. Вся его сущность вытекает из существования человека, оно лишь одно, из измерений человека. Правда, одно из существенных или самое существенное измерение и даже сущность (пока исторически) человека: Но в этой сущности и воплощено основное про-тшюречие человека, которое сбивает с толку, не дает ему подняться во весь рост: общественность сочетает ничтожность и величие человека, но не разрешает их.
Если мы можем выделить в общественной жизни какие-то сферы — экономическую, социальную, духовную,— то это уже говорит негативно о человеке. Вообще всякий общественный строй выводит на человека, но целостность его может быть дана лишь тогда, когда из общественных отношений будет установлено триединство самого человека. Причем в этом же триединстве общественное определяется, человеческое открывается. Если же общественное предстает самосущим, то это нисколько не говорит о человеке, наоборот, это очередное (логически и практически) отчуждение его, продолжающееся убийство человеческого, прикрытое словами о благе всех, о социальной справедливости, о массах. Общественное должно замыкаться на себя через человеческое, а человеческое снимать в себе общественное. Общественное — это, конечно, преодоление ничтожности в человеке. Это мир человека: внутренний и внешний, исторический и социальный. Между ничтожностью и общественностью — великая, страшная дистанция, именно потому, что это уже преодоленная ничтожность. Сама общественность — это потрясающий факт бытия человека, от которого мы должны отправляться и в прошлое, и в будущее, но не можем никак игнорировать. И тем не менее, это еще не весь человек. Это только статика существования, но не динамика жизнедеятельности.