Да, но в данном случае трансцендирование — условие, а не самоцель человека. То есть трансцендирование обратно снимается в бытийствовании. Расширение есть момент углубления. Все великое в человеке подчинено малому, потому он и есть в бесконечном мироздании. И открытие человека означает его освобождение из мировой закрепощенности.
Но однако же и без трансцендирования не обходится. Пусть в качестве лишь условия бытия, но последнее не может не определяться вновь и вновь до бесконечности. Без возвышения нет углубления.
2.3. Может быть, ближе к истине будет то, что из небытия человек оборачивается бытием? То есть сама его внутренняя беспредельность и означает бытие в небытии. Ничтожность мерно — а определяется это трансцендентными границами,— замещается бытийностью. И это, собственно, и есть процесс открывания человека. Оно равно обретению бытия. Бытие обратно покрывает ничто. Исчезая во вселенской определенности, человек появляется в ничто как бытие. Следовательно, ничтожность — общественность — вселенность человека должна быть допущена для того чтобы, отчуждаясь во всем, он обнаруживался в ничто как бытие. Он должен «сломаться» из ничто на все через общественную сущность, т. е. из пустого тождества на всеединство, из капризной случайности на всеобщую необходимость и т. д.,— в утверждении своей сущности потерять лицо в потустороннем мире, для того чтобы вообще начать быть в наличном мире, контролируемом и извне и изнутри, и в духе и в бытии.
Бытие обретается там, где было все пусто для человека. Опустошив себя в потребностях, интересах, он сдвигается к эмпирической реальности и предстает общественным существом. Это он совершает сам, согласно свободе воли. Следующий шаг за него делает его общественная сущность, уводя в мир потусторонний. Человек в этом смысле не умирает, а «его умирают», с ним кончают отчужденные от него же социальные силы. Человек подавляется человеком. Бытие исчерпывается духом в конечном счете.
Но становление человека, следовательно, не есть духовная индукция бытия. Не трата бытия в духовности, а обретение бытия (впервые), когда он открывается на грани исчезновения. В этом плане смысл жизни действительно дается в смерти, попросту говоря, в пограничной ситуации. Дух — это тот предел, то тревожное состояние, за которым — исчезновение или возникновение человеческого в человеке. Где и ставится вопрос: быть или не быть? Вопрос, собственно, риторический. Конечно, быть! Но быть можно лишь в небытии. Видимо, при этом так, что вселенская определенность (дух) равна ничто перед бытием. То есть все трансцендентное оказывается условием имманентного и не более того.
3.1. Бытие из ничто во всем
3.2. Триединство как вся реальность человека
3.3. Сущность как непосредственное бытие
3.1. Ничтожность-общественность-величественность вполне схватывает триединство человека. И дело здесь не столько в антропоцентризме. Ничтожность, может быть, и хочет величия, но всем она ведь не становится. Она может стать лишь посредственностью, т. е. «опустить» величие до своего уровня, предстать профанированным человеком. Впрочем, и не ничтожность хочет быть всем. Какое у нее может быть хотение?! Это посредственность выдает себя за все. Но, забывая об истоках ничто, она (посредственность) низводит и величие человека до своей безличности.
В том-то и проблема, чтобы понять общественного человека из ничтожности и в величии. Именно он есть. Его нужно открывать. И не вместо ничто — бытие, и не опрокидывание вселенской определенности человека на эмпирическое «теперь и здесь». Трансцендентное может быть и условием имманентного (см. выше). Но в том-то и дело, что имманентное дано только в трансцендентных подвижках, т. е. в развитии вселенской определенности. И оно исчезает, если дух застывает. Мир для человека закрывается и в этом же теряется его бытие. Большого без малого нет, но и малое нуждается в большом. Причем оно нуждается во все большем, для того, чтобы крепнуть.
Нельзя забывать о том, что открытие человека возможно лишь как открытие движения, в котором он находится в процессе становления. И наоборот, только тогда мы можем сказать: се человек!
Ничтожность и величественность человека — это не внешняя двойственность общественного человека (так-то общественного человека нет, есть лишь зауженный социальный индивид), а великий перелом в самом общественном человеке, где он есть в полноте бытия.
Конечно, и «возвращение» из трансцендентного нужно, и «бытие в исходном небытии», но не так, что бытие заступает исходное небытие. Это окажется сизифовым трудом. Это не будет открытием человека. Мы его тогда и теоретически, и практически доконаем. Человек есть из небытия во всем. Вот формула человека, если вообще какая-то формула здесь годится. Или: из ничто есть все. Можно перевернуть: из всего всё есть в ничто, чтобы не было антропоцентризма. Человек застает себя во всем и открывается из ничто. Впрочем, антропоцентризма не будет, если человек действительно из ничто есть все. Беспамятное, злое навязывание себя миру как раз и есть отсутствие сознания. Чистая деятельность без общения, а тем более без становления-творчества. То есть человек не есть все, не есть мера всех вещей, он есть из ничто во всем. Мир при этом не присваивается, а осваивается. И это конечное признание мира в себе никак иначе невозможно, как только за счет истоковой ничтожности. Но это и не самоубийственное признание мира и не такое признание, когда мир предстает чем-то внечеловеческим, а включающее себя в тотальность мира признание его. И в то же время ненасилующее мир делание его. Человек не приобретает мир, но и не отставляется от него, а опосредует его в бытии. Из собственной ничтожности он развивает мир как всеединство. Собственно, человека можно представить миром, он есть мир, если только он занят делом мира, его об-устройством, его одобрением, его расцветом. И именно, как ничтожность, человек может продолжать дело мира. Быть миру желанным существом. Следовательно, человека в мире может и не быть, но мир в человеке всегда есть.