Но тогда получается, что человек не из наличного мира, а из перспектив или возможностей мира обретает себя? Да, видимо, так; всякий активизм, преобразующий мир, уже упрежден в мировых возможностях человека. Сама потеря человеком себя предельна. Всегда есть и будут возможности возвращения к бытию. Человечество в целом не должно заблудиться и сойти с ума. Человечество в целом не может не справиться с гордыней антропоцентризма и обнаружить себя из ничтожности претензий к миру. И обратиться к творчеству мира, для того чтобы вообще быть вместо травли нечто, исходя из ничто, бездумного насилования природы из потребностей. В последних-то и индуцируется ничтожность человека.
Да, но тогда мир — в человеке. Это не внешнее состояние, а его внутренний свет, истина бытия. То есть бесконечно малое предстает бесконечно большим. Истоки и перспективы человека и есть "проблемы мира. Но тогда не человек открыт в мире, а мир открыт в человеке. Проблема человека оказывается проблемой мира, т. е. возможностью мира. Мир заключается в человеке, если только человек есть. Триединство человека описывает мир.
3.2. Ничтожность-величие — это еще количественные характеристики человека. Причем со сдвигом к пространственным измерениям. Здесь еще отсутствует время. Но потому-то человек и предстает заданным в общественных отношениях, но еще не раскрывается в своей сущности. Все это только измерения человека, но не сам человек в бытии. Так что мало задать человека в ничтожности-величии, надо еще пройти все это.
Если человек «из ничто есть во всем», то это надо понимать как становление, а не как состояние. Проблема-то в том и заключается, чтобы показать, как выходит человек из ничто во все. Иначе-то это и есть отчужденное общественное состояние, то есть двойственность, где истоки и перспективы уравниваются и, следовательно, нейтрализуются. Стало быть, в общей логике бытие должно раскрываться становлением, а становление — миром в человеке (внутренним светом, правдой его).
Но между ничтожностью и величественностью — вся реальность человека. И в ней нет каких-то еще градаций, одни из которых только что выходили бы из ничто, а другие уже подходили бы к величественности человека. Есть именно сплошной поток реальности. И в этом потоке он исчерпывается до ничто и оборачивается всем. В том, видимо, и штука, что общественный человек преодолевает свою реальную посредственность не путем ее внешнего расширения самоутверждения), а за счет ее «сжигания» в самоотдаче. Тем самым он обретает и мир в себе. Противоположное же, т. е. обретение себя в мире — это бездумная, бессердечная экстраполяция общественного человека на все иное, что вне его. И даже, если она производится в неких трансценденциях (в религии), то это ничего не меняет. «Всякая мистика, уводящая теорию от действительности, находит свое рациональное решение в практике». Религия и всякая другая мистика не открывают человека, т.е. не преодолевают его посредственности, а лишь освящают, утверждают ее. Или, попросту говоря, при этом преодоление посредственности человека происходит без участия самого человека. Ему приходится лишь принимать то, что за пего уже решено, что за него уже пройдено, что за него уже начертано. Так что он оказывается грешным, не совершая грехов, смертным, не пожертвовав жизнью, обреченным на потустороннее, не будучи никогда самим собой. Это одностороннее (центробежное) решение проблемы двойственности человека. Гонка жизни — поскорее прожить, чтобы умерев, обратиться.