Да, но другие-то и даны как другие для эгоцентриста (недочеловека). Или другие даны как средства для великой личности (сверхчеловека). Если есть человек, то других нет. И именно в пику другим существует эго и над другими возвышается сверхчеловек. Или, иначе, дочеловеческое — это чистая интенсивность, сверхчеловеческое — чистая экстенсивность. Первое — посюсторонне для человека, второе — потусторонне.
Однако первично человеческое, а дочеловеческое и сверхчеловеческое вторичны. Это эпифеномены, а не сущность человека.
Недочеловек может мнить себя сверхчеловеком. Человеческое им легко перескакивается. В этом проблема человека и заключается. Недочеловек без труда хочет быть — даже не человеком, а — сверхчеловеком. Ничего не отдавая, хочет обрести целый мир. Человеческое открыто для этого. Есть все возможности для того, чтобы казаться человеком. Каждый индивид вхож в общество и пересекает его безо всякой ответственности.
Впрочем, человеческое не перескакивается как таковое. Человеческое-то и не может быть опосредовано. Сверхчеловек — это тот же недочеловек, только в нем все негативное непосредственно предстает позитивным, слабости без оговорок выдаются за силу, ущербности — за достоинства (см. выше). Ничтожество выдает себя за все, без того чтобы быть человеком, т. е. миром становящимся, открытым. Недочеловек рвется к сверхчеловеческому, чтобы покончить с человеком, замкнуть истоки на перспективы, свернуть мир до себя.
Попросту говоря, недочеловек, ограниченный особо и есть сверхчеловек. Недочеловек — это Я как снято человечество. Человечество в нем не выдерживается, а упраздняется и он предлагает себя миру в качестве пустой тотальности. Здесь — видимый взлет от ничто до всего. Недочеловеку мало себя и в то же время он предстает сверхчеловеком. Не добираясь до человеческого, он как будто бы превышает его. Недочеловек не приемлет человеческое, потому что он уже «сверхчеловек». Он не может выбраться из посюстороннего, потому что уже как будто бы пребывает в потустороннем.
Главное состоит в том, что дочеловечно «я». И с этим надо бороться. Но не через возвышение Я над другими. А через становление в бесконечности других. Когда «я» все еще не человек.
Да, но что такое тогда человек? Человек — это цель, «я» — только средство. Человеческое непревышаемо, но лишь осваиваемо. Заглянуть по ту сторону человеческого невозможно. В человеческое можно только входить, но выйти из него нельзя. В «я» человека нет, человек не есть сверхчеловек. Человек есть человек. Переступается «я», но не человеческое. Если в «я» человеческого еще нет, то в сверхчеловеческом оно уже теряется.
Я нет, есть деятельность; сверхчеловеческого нет, есть творчество. Но нельзя одно выдавать -за другое. Нельзя в деятельности давить других, нельзя в творчестве переступать человеческое. Другой всегда человек и Человек — всегда другой. Человеческое есть единство деятельности-общения-творчества. Распад этого единства (а оно сущностно для человека) и дает дочеловеческое «я» и сверхчеловеческое «мы-тотальность», голую субъективность и самозамкнутую субстанциальность.
Человеческое не промежуточно, а действительно, не покойно, а напряженно, не посредственно, а целеустремленно. Человек — добро, а не зло, мир, а не война, любовь, а не вражда.
Я упорствует в своей невыразимости не потому, что оно и есть человек, а потому, что мнит себя уже в «сверхчеловечности». «Упирается», потому что уже проскочило все человеческое. Это не воля, а каприз, не характер, а упрямство. Не величие, а ничтожность, не свобода, а случайность.
Человек не унижен, но сдержан, не безумен, но разумен. Мера человека — весь мир. То, что относится ко мне, еще не есть человеческое, а потому оно и невыразимо, как ни изощряйся. То, что относится ко мне, как раз и есть самое посредственное. И только то, что относится к другому, самоцельно. И все, что ни делается, есть преодоление этой посредственности. Поэтому даже «объективирование человека» автором выше посредственности. Хотя нужно идти дальше, к сверхчеловеческому как абсолютно человеческому.
Я безмерно в своих претензиях к миру, а потому не только невыразимо, но и несостоятельно в качестве существа человека. Безмерно, если не желает отдавать себя миру. При этом, видимо, не Я себя преодолевает в человеке, оно не способно на это, а человек преодолевает в себе Я. Благодаря дару свыше, зову долга, очарованию природой, подчинению истине и т. д. Я вообще неспособно ни на что, кроме того, чтобы быть материалом в становлении человека. Именно потому, что это—чистая возможность, но не действительность человека. Находясь впереди себя как Я, человек и справляется с ним в предметной деятельности. Но то, что человек впереди Я, и порождает иллюзию его непосредственности, а тем более сильна эта иллюзия относительно бездеятельного Я, которое-то, видимо, и претендует на сверхчеловека (Мы). Но если Я непосредственно, то человек сводится к несуществующему у него «хвосту». То есть иллюзия непосредственности Я — это иллюзия ведущей роли хвоста задатков и т. д.