Должное есть то, чего нет. Но без чего сущее не может обойтись. Долженствование как философский принцип означает выдвижение основ мира на место небытия. Объяснение небытийного бытия, в виду его несамодостаточности, из бытийного небытия.
Сущее не есть сущность, относимая лишь к классу явлений, оно не есть просто бытие, которое открыто небытию, оно есть и субстанция как подпорка вещей. Сущее не есть и весь универсум Сущее = существующее как таковое, которое не допускает вне себя ничего иного. В этом его сходство с субстанцией как самодостаточностью сего мира. Но здесь акцент делается именно на том, что это есть сей мир в его самодостаточности. Не ограниченный эмпирический мир, а мир действительно самодостаточный. Сущее в этом смысле даже не понятие, определить его скорее невозможно (Хайдеггер и его опыт), всякие его определения перескакивают через него (сущность, субстанция и т.д.). Оно может быть унижено в идее, опущено до материи, но это именно то, что есть не объективно, не субъективно. Должное же есть то, чего нет. При этом мы исходим всякий раз (в познании ли, в творчестве ли — «навевая сон золотой») фактически из должного, хотя теоретически как будто бы из сущего.
И тогда получается, когда мы знаем, я не есть, но должен быть, отвечать за то, что мы знаем. Отвечать за ближнего, за дальнего. Знание-то может быть и сила, но именно за это нужно отвечать. Субъекту — человеку взваливать на себя тяжесть субстанции — человечества. Я, разумеется, ничего не знаю (Сократ) и в том и есть, но потому и несу ответственность за наши знания о сущем.
Но может быть Новый Адам сможет и знать, и быть? Знание и бытие были разорваны, потому что человек не хотел быть, но лишь знать или был, для того чтобы знать, но не знал, для того чтобы быть? Или он хотел знать лишь себя, а потому и не был? А истина бытия в том, чтобы не себя знать, а мир? Мы не знаем мира, потому нас и нет. Мы знаем себя, потому и мира нет, а лишь его обломки, фрагменты соответственно обособленным, автоматизированным индивидам.
Сущее и заключено в развалинах цивилизаций. Это пустыни на месте бывших оазисов. Но это и железобетон урбанизированного мира. Сущее жестоко, непроницаемо, расчетно, фактично, самодостаточно, убедительно, победительно. И дряхлому Адаму в нем уютно. И обособление индивидов в сущем усиливается, точнее наоборот, сущее усиливается в обособлении, войне всех против всех. Природа страдает как заложница в столкновении интересов индивидов, групп, стран, систем.
Отчуждение неизбывно, полифункционально. Это феномен, не поддающийся ни под одну умопостигаемую сущность. Понять его из него самого невозможно. После Гегеля, Фейрбаха Маркс (молодой) связывал отчуждение с разделением труда, частной собственностью, отношениями чистогана, товарным фетишизмом. Отчуждение, по Марксу, есть опустошение деятельности, в результате которой человеку противостоит чуждая ему вещная форма. Собственность и отчуждение, говорит Маркс, — это одно и то же. Только в одном случае говорится о результате, в другом — о процессе. В принципе Маркс прав, но только в принципе. Отчуждение, конечно, в основе своей сводится к собственническим отношениям. Делая установку на это обстоятельство, Маркс делил всю историю на: 1) отношения личной зависимости; 2) отношения личной независимости, основанные на вещной зависимости; 3) свободную индивидуальность.
Однако вместе с утверждением социализма установилось преимущественно политическое отчуждение. При тоталитаризме имело место не меньшее отчуждение, чем имелось и имеется при индивидуализме. Это уравниловка, омассовление, обезглавливание в духовности и выкорчевывание в почвенных истоках, маргинализация.
В любой системе есть свой элемент безумия (даже в логически непротиворечивой), а тем более в социальной системе. Этот элемент безумия и есть феномен отчуждения. Есть отчуждение добровольное, вынужденное, стихийное. Но всякая социальная система держится именно на отчуждении — отчуждении человека внутреннего от человека внешнего. В экономике, праве, политике — это производится согласно формальностям, т.е. законам, которые никогда не бывают, как известно, совершенными. И в этом необходимость демократии, хотя в экологическом смысле было бы чище, если бы это было спиритократия или духовная аристократия.