Пинкус очень тщательно выбирает время для бесед со мной, он хочет быть уверенным, что нам никто не помешает. В такие моменты он всегда серьезен, называет меня Юрек, это уменьшительное от Ежи, или Йоселе – Хиль Йозеф, мое древнееврейское имя. «Юрек, – говорит он, – все люди в основе своей неплохи. Если кто-то поступает так, как будто ничего хорошего в нем нет, с ним что-то не так. Скорее всего, с ним несправедливо обошлись, или причинили ему боль, и это повредило ему. Таких людей очень жаль. Они никогда ничему не радуются, и нет никаких причин их ненавидеть. Для ненависти вообще нет причин». В другой раз он продолжает свою мысль: «Ты должен всегда постараться понять, почему человек так поступает, всегда можно найти причину. И понять это очень важно в первую очередь для тебя, потому что там, где есть понимание, нет места для ненависти. Тот, кто ненавидит, разрушает сам себя; ненависть вредит ему гораздо больше, чем предмету его ненависти». Эту незамысловатую мудрость я пронес через всю жизнь, и она очень облегчила мое существование. Я могу раздражаться, сердиться, но способности ненавидеть я лишен напрочь.
«Деньги, страховки, дома не приносят спокойствия, – говорит Пинкус. – Деньги придуманы для того, чтобы облегчить жизнь, упростить обмен товарами и услугами. Конечно, хорошо иметь достаточно денег для приличной жизни, но деньги должны тратиться, если их не тратить, от них нет никакой пользы. Глупо собирать деньги ради самих денег, сами по себе деньги ничего не стоят, куда важнее другие ценности». Он на минутку умолкает, потом тихо добавляет: «Самое важное, самое долговечное твое богатство – это то, чему ты выучился, и если ты учился хорошо, твои знания всегда будут с тобой». И это тоже правда, в первую очередь во время войны. Деньги не приносят безопасности, только твои знания всегда при тебе.
Еще как-то он сказал: «Это большое преимущество – помогать тем, кто нуждается в помощи». «Какой помощи?» – спрашиваю я. «Какой угодно. Если ты помог кому-то, это добро обязательно в той или иной форме вернется к тебе. К тому же это приносит радость – помогать другим». Пинкус живет в полном согласии со своим учением, иногда кажется, что его просто-напросто надувают. Но Пинкуса это не волнует, он все равно продолжает всем помогать, даже если кому-то кажется, что его просто-напросто используют.
Когда Пинкус говорит о различных философах и писателях. Мне трудно следить за его мыслью. Но я хорошо понимаю, когда он объясняет мне, почему открытие Гутенберга – самое важное в истории человечества. «Книги дали возможность сохранять знания и обмениваться ими, – говорит Пинкус, – они сделали знания доступными всем тем, кто умеет читать и хочет учиться. Самый важный капитал человечества – знания».
Пинкус не читает мне лекций, он рассуждает вместе со мной. Чему-то я учусь у Пинкуса, просто наблюдая за его поступками, он никогда не говорит неправды, но и не торопится тут же высказать все, что у него на уме.
Иногда мы ходим с ним на выставки. Но я совершенно не умею различать плохое и хорошее искусство, и никогда этому не научусь. Возможно, у меня просто нет этого дара, а может быть, Пинкус начал брать меня на выставки слишком рано, мне и тогда было скучно, и сейчас скучно на вернисажах. Но я понимаю, что Пинкус замечательно разбирается в живописи и что другие очень считаются с его мнением. Кажется, все уважают отца, несмотря на то, что он не копит денег и не умеет писать.
Я тоже собираюсь стать портным, и Пинкус хочет, чтобы я стал портным, но он говорит мне, что за дело надо браться по-иному. «Тебе, например, вовсе не нужно устраивать дома мастерскую». Конечно, Пинкус прав, но он-то почему так не делает? «Я уже привык, – объясняет Пинкус, – всегда трудно менять то, к чему привык. То, что подходило мне, когда я начинал, вовсе не обязательно должно подходить тебе, к тому же времена изменились… Но самое главное – это стать хорошим портным, иначе надо выбирать другую профессию. Но сначала надо пойти в школу, это принесет тебе много радости в жизни. Я-то никогда не имел возможности ходить в школу, – констатирует он без горечи и сожаления. – Но если ты хочешь, ты всегда можешь приходить в мастерскую, когда у тебя нет занятий».
…Будут ли мои дети гордиться мной так, как я гордился моим отцом? Смогу ли я когда-нибудь дать моей семье ту опору и защиту, которую дал нам Пинкус? В то время я в этом не уверен. 26 июля 1932 года мне исполняется семь лет, и я еще довольно неуверенный и робкий мальчик.