Только тот, кто на себе испытал, что значит находиться под постоянной бомбежкой в осажденном и беззащитном городе, только тот может понять, что испытывают его жители. Я понимаю, что переживали люди в осажденном сербами Сараево, в беспощадно бомбардируемом хорватами Книне, что чувствовало население в Багдаде во время налетов американских и английских бомбардировщиков. Но в Сараево люди по крайней мере знали, что кто-то пытается им помочь, естественно, они были разочарованы, что делается так мало, но что-то все же делалось. Нам в Варшаве никто не пытался помочь, мы с болью сознавали, что до нас никому нет дела и помощи ждать неоткуда.
Слухи о том, что помощь уже близка… их уже никто не повторяет и никто им не верит. Мы кричим «ура!», многие плачут от радости, когда в первые дни осады последний польский истребитель поднимается в воздух, чтобы защитить нас. Пило, лейтенант Палузиньски – последний герой войны. Теперь и его самолет разбит – его уничтожили на земле. У нас больше нет героя, на которого мы могли бы рассчитывать. Польские пушки слышны все реже. Они все же помогали нам не падать духом, хотя и не приносили немцам особого вреда. Мы, правда, слышали, что один немецкий самолет был сбит в начале осады, люди ходят смотреть на его сгоревший остов. Теперь же они могут терзать нас без малейшей опасности для себя.
Когда ближе к вечеру бомбежка прекращается, а вечерний артиллерийский обстрел еще не начался, начинает мучить голод. Первый раз в жизни я голоден и начинаю понимать, что значит истинный голод. Голод – это не тогда, когда очень хочется чего-нибудь вкусного. Голод – это постоянно присутствующее неукротимое желание хоть чем-нибудь его утолить. Впервые в жизни я чувствую, что мне грозит опасность, впервые я осознаю, как непрочна человеческая жизнь. Я понимаю вдруг, что жизнь – это дар, который может быть отнят когда угодно. Это понимание останется со мной на всю жизнь – если мне суждено выжить.
Вместе с нами прячется в бомбоубежище пожилая, очень молчаливая, решительная и немного высокомерная седая женщина с пристальным, а иногда просто яростным выражением серых глаз. Ее покойный муж был офицером немецкой армии во время Первой мировой войны. После него остались остроконечная немецкая каска и такая же древняя винтовка. Для нее эти неуклюжие предметы важнее, чем теплое одеяло, матрас или подушка. Винтовка – ее гордость, каска – ее защита, все это напоминает ей иные времена. Мы все понимаем и уважаем ее, особенно символично, что это немецкая винтовка и немецкая каска. Однажды, во время воздушной тревоги, когда мы слышим вой пикирующего бомбардировщика, она вдруг поднимается с места, берет винтовку и спокойным и уверенным шагом идет к выходу. Боец гражданской обороны не препятствует ей, хотя отмены тревоги не было. Она стоит у выхода в своей странной каске и тщательно прицеливается в летящий самолет. Мы слышим хлопающие выстрелы старой винтовки. Все понимают, что это напрасно, но никто не смеется. Мы надеемся, что она все-таки попадет в летчика, или, по крайней мере, прострелит дырку в крыле, чтобы хоть немного попугать наших мучителей.
Уже несколько дней нет отмены тревоги, мы проводим в подвале круглые сутки. Сара говорит, что надо захватить кое-какие вещи из квартиры, но Пинкус не отпускает ее – тревога не отменена. Роман спит на бетонном полу, постелив только летний Сарин плащ. Сара говорит, что в следующий раз мы должны захватить тонкий матрас, чтобы детям было удобнее спать – о себе она не говорит. Она говорит о детях.
Воды хватает только для питья, ни умыться, ни постирать нечем. Мы не меняем белье. Оказывается, можно жить и так, особенно, если все в таком же положении. Вещи, которые раньше казались важными, внезапно теряют всякое значение – речь не о вещах. Речь о том, чтобы выжить.
После десяти дней осады мы голодны, испуганы и измотаны. Не только Роман, но и я ноем, мы хотим есть, дайте нам поесть – дети безжалостны. Отношения с Морисом и его семьей отнюдь не улучшаются. Сара считает, что они потихоньку едят, пока мы не видим. Однажды утром Магда спрашивает, не хотим ли мы кусочек салями – он, правда, слегка заплесневел. Сара пытается счистить плесень, она режет и скоблит, салями остается все меньше. Мы все – Пинкус, Роман и я – смотрим, как зачарованные. Под конец Сара говорит, что мы не будем есть салями, хоть мы и голодны.
Какой-то мужчина в бомбоубежище говорит Пинкусу, что он видел на нашей улице убитую лошадь. Бомбардировка продолжается, может быть, чуть менее интенсивно, но мы все равно слышим свист осколков. Тем не менее Пинкус покидает убежище и выходит на улице. Я иду за ним, но он велит мне остаться у входа.