А случилось так: у РыбаковыхПраздновался Варин день рожденья.И хозяйка, рдея от смущенья,В красном платье, в туфельках вишневых,В доме принимала поздравленья.
Тридцать семь – не так уж это мало.Женщина тут вправе и слукавить.Года три убавить для начала –Пусть не три, пусть год, а все ж убавить.
Но какой ей год перечеркнуть?Ведь не тот, что в руки дал букварь,Год, когда дохнул морозом в грудьЧерно-белый памятный январь.
Скорбный зал… Крутой знакомый лоб…Алые полотна кумачаИ плывущий над рядами гробБлизкого ребятам Ильича…
Этот год не позабудешь, нет!Горестный, торжественный и строгий.Ну а тот, что вырос на пороге,Когда было Варьке десять лет?
Может, этот год прошел как тень?Взять – и зачеркнуть его, к примеру.Только выйдет так, что в майский деньВарька не вступала в пионеры…
И какой бы счет годам ни шел,Нет такого, чтобы крался тихо:Этот год – вступленье в комсомол,А другой – на фабрике ткачиха. Это юность. Но ведь были годы,О которых тяжко вспоминать?!Вот война… дымы до небосвода…У порога плачущая мать…
Тяжкий след оставила война.Только как ей сбросить годы эти?Выйдет ведь тогда, что не онаВ полковом служила лазарете.
Выйдет, не она под свист и гром,Прикрывая раненых собою,Бинтовала под любым огнемИ несла их, стонущих, из боя.
Кто ж, как не она, порой ночнойЧерез топь болота ледяногоВынесла с раздробленной ногойСтаршину Максима Рыбакова?
Рыбаков в санбате стал груститьИ однажды молвил ей, вздыхая:– Без ноги, как видишь, можно жить,А вот без тебя как жить, не знаю…
И сейчас вот рядом, за столом,Он, прошедший вместе с ней войну,Наполняет свой бокал виномИ глядит с улыбкой на жену.
Пусть не легкий за спиною путьИ у глаз прибавилось морщин,Только разве можно зачеркнуть –Что там год – хотя бы день один!
Тридцать семь – не тридцать. Верно. Да.Тридцать семь – не звонких двадцать пять.Но, коль с толком прожиты года,Право, их не стоит убавлять!
Веселились гости за столом,Возглашали гости тосты разные.И звенели рюмки хрусталем,Вспыхивая искрами алмазными…
Крик влетел пронзительный, звенящий,Заглушив застольный звон и гул.Он как будто стужей леденящейПрямо в душу каждому дохнул.
Сразу наступила тишина…– Грабят, – кто-то произнес несмело. –Только наше дело – сторона.Никому ведь жить не надоело.
Но хозяин, встав, ответил строго:– Что мы, люди иль какие звери?Лезь, мол, в норку, если где тревога… –И пошел, скрипя протезом, к двери.
Но уже, его опередив,Кинулась Варвара в коридор.Вся – один стремительный порыв,Вниз… скорей! По лестнице во двор…
Пусть на ней не сапоги кирзовые,Не шинель. Пускай на ней давноПлатье-креп и туфельки вишневые,Но душа ведь та же все равно!
В ночь метнулись две плечистых тени…И Варвара тотчас увидалаЖенщину, что, подогнув колени,Как-то странно наземь оседала…
Сжав лицо обеими руками,Женщина стонала глухо, редко,А сквозь пальцы темными ручьямиКровь лилась на белую жакетку.
И когда сознание теряла,Сотрясая Варю зябкой дрожью,Все к груди зачем-то прижималаСумочку из светло-синей кожи.
Раны, кровь Варваре не в новинку.Нет бинтов – и так бывало тоже.С плеч долой пунцовую косынку!– Милая… крепись… сейчас поможем…
Стали быстро собираться люди:Слесарь, бабка, дворник, два солдата.Рыбаков шагнул из автомата:– Я звонил. Сейчас машина будет.
В это время появился тот,Кто обязан первым появляться.Строгий взгляд, фуражка, грудь вперед.– Граждане, прошу не собираться!
Позабыв давно о платье новом,Кровь на нем (да разве тут до бала!),Варя, сев на камень перед домом,Раненую за плечи держала.
Вот гудок, носилки, санитары…– Где она? Прошу посторониться! –Раненая вскинула ресницыИ на миг поймала взгляд Варвары.
Словно что-то вымолвить хотела,Но опять поникла в забытьи.Врач спросила Варю: – Вы свои?Вы подруги? Как здесь было дело?
Впрочем, можно говорить в пути.Вы могли бы ехать? Дайте свету!Да, все ясно… Тише… не трясти…На носилки… так… теперь в карету!