— Ах ты Боже мой, Никифор!
Тот расплылся в улыбке и часто заморгал глазами.
— Точно так-с, ваше высокопревосходительство…
— Не конфузься, — сказал дедушка и махнул рукой. — Присядь подле меня, Никифор… Садись…
Никифор мял в руке шляпу, косился на рыбий хвост, шаркал ногами в летних сандалиях и выглядел так, как будто первый раз, как младенец, поставлен на ноги, чтобы сделать первый шаг. Мало-помалу придя в себя, он опустился на скамью, вытянув хромую ногу.
— Чем ты жив? — деликатно спросил князь. — Где служишь?
Никифор не отводил взгляда от князя, до сих пор не веря, что тот сидит рядом с ним.
— Жив помаленьку, ваше высокопревосходительство… Вот в ногу на гражданской ранило…
— Да не называй меня так! Что ты, Никифор, Бог с тобой! Зови меня Петром Арсеньевичем, и довольно! — Он взглянул на Владика, который от этого диалога притих, как будто смотрел в театре, пьесу из дворянской жизни. — Кстати, прошу любить и жаловать, — кивнул князь на Владика, — мой внук Владилен Серафимович, школьник.
Никифор привстал и поклонился Владику. Тот смущенно опустил глаза на этикетку спичечного коробка. За спиной проезжали, сигналя, машины. Прогромыхал трамвай-сцепка.
— Где ж ты служишь? — повторил свой вопрос князь.
— В банях, ваше высоко… Петр Арсеньевич… В Сандунах. Бельишком заведую… Ну, кому простыню, кому полотенчик…
— А что ж гостиница?
— Дак "Славянский базар" давно не гостиница, Петр Арсеньевич! Жилой дом. Там я живу с женой и дочерью… Помните тот корпус, что окнами на китайскую стену выходил, где вас однажды с батюшкой вашим поселили, а вы недовольны-с были?
— Что-то, кажется, припоминаю…
— Ну так вот, там я живу. На третьем этаже… Тесно, но что делать… В Москве с продуктами благополучно, — он кивнул на хвост рыбы-судака. — В деревне туговато…
— Но, в конце концов, надо полагать, дело наладится.
— Точно так-с, ваше высокопревосходительство…
— Никифор! — одернул князь.
— Виноват-с, Петр Арсеньич… Привычка… Кажный год по три, а то и чаще, разов принимал вас… Как же! — Никифор улыбнулся, что-то вспомнив, и на его тучном лице совсем исчезли в этой улыбке глаза. — Старшая дочь с мужем получила комнату на Калужской улице. Муж у нее военный, в академии служит. Комната им досталась с такими мучениями… Даже говорить об этом неприятно, эх!
— Что же делать, Никифор, — сказал князь, вздохнув. — Терпением жив человек. Как-нибудь все уладится.
Петр Арсеньевич опустил глаза в книгу и надел пенсне. Никифор осторожно, чтобы не помешать князю, поднялся и стоял со шляпой в руке, пока Петр Арсеньевич не поднял на него глаз.
— Разрешите идти?
— Да что ж ты меня спрашиваешь! Иди, разумеется, — сказал князь и потом добавил: — Кланяйся супруге и дочери… А супруга работает?
— Точно так-с… Там же, в "Славянском базаре", в столовой посуду моет…
— Ну ступай…
— Доброго здоровья вам, Петр Арсеньевич! — искренне воскликнул тот и, прихватив свою рыбу, попятился, отошел метров десять, затем нерешительно надел шляпу, покачал головой и пошел, опираясь на палку, в глубь аллеи.
Владик, все это время молчавший, спросил:
— Что он все кланялся? Даже неудобно как-то…
— Такой человек. Привык. — Петр Арсеньевич отвлекся от книги. — Коридорный из "Славянского базара". По делам мне неоднократно приходилось бывать в Москве. Любым другим гостиницам я предпочитал "Славянский базар". Спокойная была гостиница. По вечерам можно было работать. Никифор был внимателен ко мне. По первому требованию являлся, с легкостью и быстротой выполнял любое поручение. Я не любил спускаться в ресторан. Ужинал в номере. Никифор по моему желанию приносил требуемое и сервировал стол. Меньше целкового я ему никогда не давал…
Петр Арсеньевич взглянул в даль бульвара, где скрывалась фигурка Никифора, и сказал:
— В Москве я бывал еще в детстве, со своим отцом. Я помню, что на Спасских воротах в Кремле висела какая-то икона и проходящие должны были снимать шапку. Идем мы в Спасские ворота, а отец забыл шапку снять. Два каких-то молодца подлетают, смотрят на него и говорят: "Мы тебе, старому черту, шапку вместе с головой сорвем…"
Петр Арсеньевич надел пенсне и вновь углубился в книгу.
К чему он это рассказал, Владик не понял.
— Он старенький тогда был? — спросил Владик.
— Отец мой?.. В летах… Родился Арсений Александрович в 1831 году. Любил жить и философствовать в деревне, в Введенском. Помню дом наш на взгорке, липовую аллею, колодец с журавлем, старый вяз у флигеля… О даровании хлеба насущного на худых землях крестьяне в умилении сердца и преклонив колена просили, когда на полях показывалась первая зелень всходов. И я видел, как луговские крестьяне размашисто, во всю трудовую грудь, накладывали крестные знамения и отвешивали поясные поклоны.