Арсений Александрович хотел чистосердечно сказать, что размышляет о непрекращаемости жизней, о молчаливом безграничном потоке человеческого бытия, в котором каждый отдельный человек всего лишь капля, о том, что, ступивший в жизнь, он призван всколыхнуть эту молчаливую реку, и не только он, но каждый вырванный из небытия так или иначе нарушает молчание этой реки, чтобы затем вновь погрузиться в ее мощные, нескончаемые, молчаливые воды.
Но Арсений Александрович не сказал об этом. Не потому, что не мог говорить о молчаливом потоке императору, а потому, чувствуя это в глубине души, что отвлек бы занятого человека от более важного дела. Арсений Александрович знал, что его самого с такими рассуждениями принимают за чудака, оторвавшегося от проблем. Каждый, конечно, понимает, что есть вечность, есть молчаливый поток, но не желает думать о нем всерьез, потому что полагает реальною только свою жизнь со всеми ее важными делами.
И этот усатый человек в зеленом мундире, благодаря условностям считающий себя главным среди множества людей, уж никак не назовет свои заботы второстепенными. И это замечательно, полагал Арсений Александрович, ибо мало кто сознательно бы стал думать о реке молчания. И вопрос императора: "…философствуете. О чем же, позвольте узнать?" — вполне согласовывался с бессознательной причастностью государя молчаливой реке.
В этом вопросе, как показалось Арсению Александровичу, был подвох, даже некоторая ирония, мол, философствуете о чем-то направленном против) существующего положения вещей, а скрываете, вуалируете какой-то вымышленной рекой, уводите внимание от сути дела.
Арсений Александрович кашлянул и, взглянув поверх головы императора, сказал, что обдумывает мысли на разные темы.
Император не стал настаивать на развернутом ответе из чувства такта. В голове его все крутились соображения о сближении с народом, и, как бы размышляя вслух, император сказал:
— У нас большое преимущество составляет знатность, которая пускает человека в ход с восемнадцати лет или раньше, делая его известным и уважаемым, тогда как другой едва заслужит это в пятьдесят лет. Эти тридцать с небольшим лет выиграны без всякого труда. — И, возвращаясь к беседе с князем, добавил: — Да, нам известно, что вы думаете о разном. И это очень похвально. Я не могу себе представить, как люди живут без мыслей. У меня дня не проходит, чтобы я не доводил себя всякими размышлениями до полной депрессии. Как еще мало думающих, культурных людей у нас!.. А письма вы пишете? — спросил император, поморщившись от изжоги, которая вдруг возникла в нем.
— Случается, но больше устно беседую. — Арсений Александрович никак не мог угадать, куда клонит Александр II, зачем его, Арсения Александровича, привезли за тридевять земель в этот вьюжный город, вырвав из уединения весеннего Введенского.
— А это письмо, случайно, не вы написали? — Император взял со стола сложенный лист бумаги. — Взгляните, Арсений Александрович!
Князь принял из рук государя бумагу, развернул. Прошло некоторое время, пока он, морща лоб, читал.
— Ваше величество, я этого не писал, — подавленно произнес Арсений Александрович, прочитав о "холуях". — Да и почерк не мой.
— Как не вы писали? Не ваш?! — Александр Николаевич бросил быстрый, даже очень быстрый взгляд на князя, встал и прошел энергично, чтобы отделаться от изжоги, заложив одну руку за спину, скрипя глянцевыми сапогами, на место за огромным столом. — У нас есть рукопись вашего сочинения о крестьянском вопросе, и почерка схожи, — сказал он с некоторой растерянностью, порылся в верхнем ящике стола и достал тетрадь. — Прошу!
Арсений Александрович, сильно удивившись, взял тетрадь, посмотрел на нее и, не раскрывая, вымолвил:
— Я в тетрадях не пишу…
— А вы откройте, поглядите, — посоветовал царь.
— Что ж открывать, ваше вел…
— Откройте, откройте! — не повышая голоса, причем улыбнувшись, приказал Александр II.
Князь послушно открыл тетрадь — не его был почерк. Но по склоненным влево буквам, по черным ровным строчкам он догадался — чей. Стало быть, его — Арсения Александровича — вполне серьезно считают автором этих писаний, не предполагая, что письмо и тетрадь принадлежат другому лицу. Но коль так, порядочно ли говорить о том лице, то есть просто-напросто развеивать сложившееся заблуждение? Нет — о нем никак нельзя говорить, он и без того ужасно страдает на чужбине…
Впрочем, чего опасаться Арсению Александровичу, если в этом письме — при трезвом рассуждении — ничего особенного не содержится, и император вполне, видимо, это понимает.