Арсений Александрович говорил, что ночные купола, как хрустальные вазы, с проколами несгораемых светляков, наполнялись полетом. Сменяющиеся в равные интервалы времени, они напоминали длинные свитки с убегающими все дальше и дальше строками.
Черные пропасти неба отворялись, выползали прозрачные, как лепестки нарциссов перед свечой, тела стыковались невесомые, подобные стрекозиным, но огромных размеров крылья. Казалось, возьми камешек, швырни в них — пройдут, словно воду, без кругов.
Но крылья крепнут в полете!
Затем в состыкованном виде это стрекозино-прозрачное насекомое, с крохотным по сравнению с этим насекомым Арсением Александровичем катилось до самого горизонта, где начинался купол взлетающих и непадающих светляков, где уже полет начинался сам собою.
Арсению Александровичу нравилось летать.
Позвякивали лопасти, будто чайные ложки о хрусталь, бежали светляки, все ярче разгоравшиеся по мере летания ввысь, замыкали собою причудливые виньетки, а иногда сочетались в нечто похожее, но малопонятное с первого взгляда.
Это нечто похожее так волновало Арсения Александровича, что насекомое потрясывало, по крыльям пробегала дрожь, но, опираясь на расчеты светляков, насекомое выправляло лет.
Это нечто похожее живо напоминало Арсению Александровичу те состояния души, те предчувствия, которые он так и не сумел вызвать из небытия и воплотить на чистых страницах памяти.
Арсению Александровичу хотелось летать.
В полете ему казалось, что только в ночных куполах он и есть тот Арсений Александрович, он, поспешный отражатель мимолетных образов и случайных ситуаций, настроений и превращений.
И, летая вот уже в который раз, Арсений Александрович ощутил такую страсть к невысказанному, такую неизбывную тоску по провалам собственной памяти, что вдруг осознавал очень простую истину: все не сотворенное художниками всего мира и есть то делание полета вещи, которая умирает тогда, когда обретает законченную форму.
Сам факт творчества, поразился Арсений Александрович, — есть полет, совершение полета, до выговаривания, до показывания!
Воплощение уже не есть творчество, как полет не есть и не может быть воплощением, а лишь состоянием вечно пульсирующего сердца, вечной подготовкой к воплощению.
Черные купола, пронизанные светляками, сообщают ту беспредельность полета, какая вызывается черными воронками невоплощенного. И купола эти все более расширяются, растут с удалением от воплощенного, и все ярче разгораются светляки иных воплощений, манят, притягивают к себе взлетевшего.
Но подлет к ним — долгие вертикальные пути через черные зияющие купола.
Удивившись столь обычным соображениям в одном из очередных полетов, Арсений Александрович решил стать их постоянным творцом.
Крохин только почесывал бороду и приговаривал: "Да!.." Уж что угодно мог предположить в Арсении Александровиче, но не эти полеты.
Стало быть, думалось ему, Арсений Александрович осведомлен в развитии техники. Куда там сеялки-косилки, которые страстно выписывал из Англии сам Крохин, — он про летающих "стрекоз" говорит!
Так у него и телеги без лошадей поедут.
Безлошадные экипажи!
— Видимо, и экипажи по принципу полетов можно сделать самодвижущимися? — спросил воодушевленный рассказом Крохин.
— Использование материальных сил беспредельно и бесконечно, — сказал князь, глядя на вышедшего из оцепенения мальчика в казакине.
Быть может, этот ответ впоследствии, много-много лет спустя, позволил Крохину рассказывать об изобретательской прозорливости Арсения Александровича, о том, будто он стал соизобретателем двигателя внутреннего сгорания. Что же касается национально-освободительного движения, то тут особых догадок строить не приходится, поскольку именно случай с поездкой князя Арсения Александровича в Санкт-Петербург положил начало его деятельному участию в составлении проекта реформы 1861 года…
— Ваш рассказ имеет глубоко научную основу? — серьезно спросил мальчик, обтирая о казакин пальцы, выпачканные повидлом от рулета. — Мой гувернер, занимающийся со мною арифметикой, говорил, что математика способна обосновать любую мысль…
— Маленький друг мой! — обратился к нему Арсений Александрович с улыбкой. — Тебе бы не о математике думать, а на дворе в лапту играть да по лесу бегать…
— Я же не маленький, чтобы в лапту! — обиделся покрасневший мальчик. — Папа готовит меня в инженеры…