— Папа твой должен позаботиться не об инженерии, а о твоем детстве… Впрочем, я мало что знаю о новом подходе к воспитанию. Математика так математика! — сказал Арсений Александрович, ставя чашку на поднос.
— А все-таки можно обосновать математикой идею? — допытывался мальчик.
— Все можно, юный друг, потому что каким бы ничтожным ни выглядел человек в своей мечте, в одиночестве своем, но он-то и есть тот единственный маг и искусник, которому дано всколыхнуть воды реки молчания.
— Я не совсем понял — каким образом всколыхнуть воду? Рыбной ловлей? — спросил мальчик.
— Можно и ловлей, — огорченно вымолвил князь, сожалея, что его никто, даже дети, не понимает. — Сбегал бы ты, юноша, на реку да наловил щук — вот бы я подивился тебе тогда! — добавил князь, оживляясь.
Мальчик поклонился Арсению Александровичу, сказал: "Спасибо", — и попросил дозволения у Крохина выйти. Когда мальчик ушел, Арсений Александрович сказал:
— Нехорошо, что мальчик кланяется. Что это все друг другу кланяются, будто нельзя по-мужски пожать руку! Сами придумывают себе барина и давай перед ним расстилаться…
Крохин промолчал, даже в глубине души обиделся на Арсения Александровича за это замечание, ибо его он принял на свой счет, так как не последовал примеру Арсения Александровича и не распустил своих крестьян.
Крохин был уверен, что без него они пропадут. Ну куда их отпускать, словно сироты станут, впадут в разврат и пьянство, перестанут работать, устроят поножовщину… А при Крохине они одеты, обуты, интерес в работе находят, сеялки-косилки изучают.
Так что роспуск крестьян казался Крохину определенно губительным делом.
Вошла Вера Петровна, светлым взором окинула Крохина, отчего тот смутился и легкий румянец залил его широкое лицо, заговорила о трудностях в хозяйстве, о том, что теперь самим обо всем нужно хлопотать, распустили крестьян, а кто делать будет, некому, кроме как самим.
Арсений Александрович молча слушал, позвякивая серебряной ложечкой о розовощекого купидона фарфоровой чашки. Крохин исподлобья поглядывал на молодое, красивое лицо Веры Петровны, сочувствовал ей, но вмешиваться не решался.
Напившись до отяжеления чаю и наговорившись с Арсением Александровичем, Крохин уезжал в свое имение, откуда уже летом наведывался редко, ибо сам бегал по полям, следил за скотиной, устраивал ветеринарную лечебницу, — в общем, практически закреплял свои пусть и не такие сложные идеи на принадлежавших ему землях и людях…
Менее эффектна была встреча Нового года. Владик удачно вскочил в автобус у Охотного ряда, доехал до Дворца Советов и оттуда почти бежал до дому, чтобы не опоздать к 12 часам. Он провожал старый год с классом в квартире товарища на Тверской.
Поднялся в лифте, вбежал в прихожую. Радио дает Красную площадь, рожки автомобилей… Владик сбрасывает пальто, садится за стол, сам весь мокрый от беготни, часы бьют полночь.
— С Новым, 1941 годом, дорогие товарищи! — поздравляет низкий мужской голос из радио.
XIV
Зинэтула прогрел мотор. Подойдя к лестнице, на которой стоял Фелицын, спросил:
— Есть контакта?
— Концы как следует зачистил, соединил, а тока нет, — растерянно сказал Фелицын, обернулся, блеснув очками, к Зинэтуле и пожал плечами. — Дело не в "нуле", выходит. — Он замотал изоляцию и спустился с лестницы.
Где-то залаяла собака. От окна дежурной падал на снег жидкий желтый свет, мутно отпечатывая переплет рамы, похожий на решетку. Кашкин, заложив руки за спину, прохаживался по дворику, курил, изредка кашлял. Синеватые тени сгустились под его глазами. Кашкин думал о дедушке, о жизненных совпадениях, о том, что судьбы людей часто переплетаются, но люди не придают этому никакого значения. Кажется, в большинстве своем люди даже не задают себе вопроса: что такое жизнь?
Фелицын взял лестницу. Зинэтула помог внести ее в дом. Пришли в комнату. Разделись. Чай пить не хотелось. В животах и так булькало.
Фелицын лежал на кровати и вспоминал "Славянский базар", дедушку…
— Иногда я думаю о своем теле как о генераторе духа, — вдруг сказал слабым голосом Кашкин. — Ошибка всех прежних мыслителей в отделении тела от духа. Я генерирую — ив ком-то горят мои лампочки. Только бы пара хватило! — усмехнулся он.
Помолчали.
— Иногда думаешь о чем-то странном, — продолжил Кашкин и замолчал.
Он лежал и отчетливо слышал чей-то далекий, приятный голос: "Поступки и дела наши, споры и размолвки, недавно так волновавшие душу, растворяются в прошлом, приобретая иное значение, иной звук, иные оттенки.