Дмитрий Фелицын читал собственную запись страстно, поблескивая глазами, иногда переходил на полный голос, но спохватывался, возвращаясь к энергичному шепоту. Закончив чтение, Фелицын протяжно вздохнул, как будто пробежал кроссовую дистанцию в полной выкладке.
С Кошенковым он дружил два года, с первых дней службы. Они вместе организовывали диспуты в библиотеке, раскручивали художественную самодеятельность, рисовали стенгазеты и "боевые листки". Кошенков казался умудренным жизненным опытом человеком. Он и ходил как умудренный: не спеша выбрасывая ноги, как гусак. Лицо его при этом было усталым и хранило выражение, говорящее: "Я все знаю".
С таким выражением лениво Кошенков протянул белые длинные пальцы к тетради и сказал:
— Ты позволишь мне это переписать? Вопрос был излишен. Фелицын доверял Кошенкову. Дня через три, к обеду, на стоянку самолетов прибежал потный и красный дневальный. Фелицын стоял на металлической стремянке у двигателя и щупом выверял зазор между контактами реле системы запуска. Фелицын был механиком по электрооборудованию самолетов.
— Фелицын, в штаб! — крикнул дневальный.
День был ветреный, серый, собирался дождь, где-то уже гремело. Фелицын шел вместе с дневальным по узкому шоссе, наблюдал, как сгибаются к земле от ветра кусты, и думал о том, зачем он понадобился в штабе. Прошлой осенью он ездил в Москву с инженером полка Ямпольским на армейскую выставку технического творчества, как один из авторов электроприбора для выполнения регламентных работ. Кабинет Ямпольского находился в штабе. Стало быть, предположил Фелицын, его вызывает инженер.
Дневальный направился в казарму, Фелицын свернул к штабу, двухэтажному длинному желтому дому с зеленой крышей. Вошел в застекленные двери. На возвышении у бархатного знамени полка стоял, переступая с ноги на ногу, часовой. Слева от него поднималась наверх лестница. Фелицын расправил складки на подоле гимнастерки, согнав их назад, козырнул под знамя и взбежал на второй этаж. Моложавый дежурный, с двумя малиновыми кубиками в голубых петлицах, направил Фелицына не к Ямпольскому, а к капитану Козлову.
Капитан этот был странный. Честь он никогда первым не отдавал, даже если перед ним был командир полка Гуржеев. Гуржеев, с казачьим черным, с пробивающейся сединой чубом, бывалый летчик, смущался Козлова и первым вскидывал руку под козырек.
В небольшом кабинете Козлова гулял ветер — было открыто окно. Сам Козлов сидел к нему спиной и от этого лицо его казалось особенно мрачным, с большими синими мешками под глазами. Не глядя на вошедшего красноармейца, Козлов продолжал что-то писать, изредка пожимая плечами, отчего скрипели кожаные ремни портупеи. Руки его заметно дрожали. Длинные редкие волосы, росшие сбоку, были тщательно перекинуты расческой через голое пространство черепа на другую сторону. На петлицах, обшитых золотым галуном, — один малиновый прямоугольник, на рукаве виднелся шеврон, средний угольник которого был из красного сукна.
Наконец, закончив писание, Козлов дрожащей рукой сунул бумагу в стол, резко встал и спросил:
— Ты письма любишь писать?
Фелицын, не догадываясь, о чем идет речь, улыбнулся и сказал шутливо:
— Эпистолярный стиль хоть и не в моде, но, случается, пишу.
Козлов побледнел и грубо крикнул:
— Ты мне про столяров мозги не крути! Отвечай коротко и ясно! Сиди!
У Козлова с утра сильно болела голова. Вчера приехал из деревни брат, привез сала, под которое на двоих выпили три бутылки водки. Козлов смутно помнил, как он ударил жену, когда она пыталась спрятать третью бутылку. Но разве он, мужик, хозяин, позволит такое бабье самоуправство? Ни в коем разе! За жену вступилась девятилетняя дочь, укусила за палец. Козлов неуклюже качнулся от боли и столкнул с комода зеркало, которое разбилось. Козлов был суеверным человеком, поэтому ожидал теперь всякого несчастья.
Жену он бивал часто, но больше для острастки, чтоб помнила, кто в доме хозяин! Напившись пьяным, он требовал, чтобы жена снимала с него сапоги.
Мало сказать, что Козлов был грубым человеком, — он был человеком природным, не сформированным для жизни в обществе. Козлов и на других смотрел как на себе подобных, считая, что кулаками можно добиться чего угодно. Природное свойство самолюбия и человеческого "я" Козлова состояло в том, чтобы любить только себя и иметь в виду только себя.
Но при этом Козлов причислял себя к большинству. Идти за большинством (чисто природное свойство, присущее стае или толпе) лучше всего, поскольку оно заметно и имеет силу, чтобы заставить повиноваться себе. Между тем это мнение людей малообразованных. Ибо образованных всегда меньшинство.