Глаза у лейтенанта были маленькие, юркие, как у хорька. Написав нужную в таких случаях бумагу, он, прошелестев ею, тоже было собирался удалиться, но Фелицын, недоумевая, спросил:
— Что же, он так и будет здесь лежать? Лейтенант быстро пробежал взглядом по Фелицыну и проговорил:
— Мы не берем.
Фелицын растерянно пожал плечами, у него забилось сердце.
— Как же так?
— Вы должны брать! — твердо сказал Зинэтула. Лейтенант поспешно улыбнулся и стрельнул глазами по сержанту. То был молоденький, недавно демобилизованный из армии парень с кудрявым светлым вихром волос, выбивавшимся на лоб из-под шапки, надетой небрежно на затылок. У него было сосредоточенное, угрюмое выражение лица.
— Не-э, — сказал он протяжно, как будто что-то вспоминал. — Кабы вот, к примеру, на дороге какой валяется или какой пьяный где лежит — так мы берем. А энтот нам не нужон. Он не местный. Не нужон нам,
Лейтенант, удовлетворенный разъяснением сержанта, сказал:
— Вон во дворе автобус стоит. Попросите шофера да свезите. Только в наш морг лучше не ездите. Там старуха дежурит. Что, она таскать, что ли, будет! А потом опять из Москвы приезжать забирать.
Фелицын раздраженно махнул рукой. Певец, насупившись, подошел к лейтенанту.
— Вы, уважаемый, должны все делать согласно законам, — сказал он тихим, глухим басом, на одной ноте, словно гудел, и отошел к окну.
— Нам не предписано. Мы свидетельствуем, и все. Дальше нас не касается. Нам живых хватает. Вон сегодня уже разов десять вызывали. То муж с топором за женой бегал, то в баре пацаны стекло витрины высадили, то водкой принялись торговать на автобусной станции…
Зинэтула покачал головой, сказал:
— Автобус во дворе мой. Я повезу… Идите… Ловите преступник. Мы сами.
Глаза у Зинэтулы были грустные, искренние и немного испуганные, словно он случайно сознался в том, что он шофер автобуса.
Лейтенант, довольный тем, что так просто все разрешилось, похлопал по плечу Зинэтулу.
— Ну вот и хорошо. Вот человек понимает, — сказал лейтенант, сильно моргая глазами. — Сейчас же не лето. Вынесите его на снег. Не прокиснет. Вам же ночь спать.
Этот простой совет как лезвием полоснул Фелицына. Ему стало холодно от волнения. Он хотел обозвать лейтенанта бесчувственным человеком, но сдержался. Вместе с милиционерами Фелицын вышел на крыльцо. Лейтенант достал папиросу, закурил. Он, как бы оправдываясь перед Фелицыным, постоял некоторое время на крыльце, взглянул на небо. Была ночь. Мерцали синие крестики звезд справа и слева от снежной дымки Млечного Пути.
— Ну ладно, мы поехали, — сказал лейтенант, сбежал с крыльца и сел в "УАЗ".
Когда шум машины пропал вдали, наступила тягучая тишина, такая, что было слышно, как тикают наручные часы. Фелицын прошел к воротам, закрыл их. Снег поскрипывал под ногами.
В холле Фелицын долго дышал на стекла очков и протирал их, пока к нему не подошел певец. Фелицын надел очки и вопросительно взглянул на него. Тот предложил свою помощь.
Вошли в комнату, где продолжала слабо гореть керосиновая лампа. Старались не смотреть в угол на лежащего Кашкина. Так, не глядя на него, задерживая дыхание, подошли к кровати. Зинэтула первым коснулся одеяла, потянул его на себя, и краем его накрыл тело. Певец и Фелицын принялись помогать. Когда то, что было Кашкиным, завернули в одеяло, было уже не так страшно. Зинэтула ухватил сверток в голове, певец — в середине, Фелицын взял за ноги и почувствовал, когда сверток подняли, что он очень тяжелый. Из-под одеяла показалась нога.
Понесли к дверям, высоко подняв свои головы, топая и шаркая по полу, сопя и покряхтывая. Когда, волоча одеялом по полу, пронесли сверток мимо дежурной, то Фелицын заметил, что она быстро перекрестилась. С трудом протиснулись в двери, вышли на крыльцо спустились, оскальзываясь, по ступеням. Подошли к двери автобуса.
Зинэтула высвободил одну руку, чтобы открыть дверь, певец как-то замешкался, сверток поехал из рук, упал, глухо ударился о землю, как полено.
— Вы положите пока, ничего, — сказал спокойно Зинэтула.
Он открыл дверь. Сверток подняли и втиснули в проход между сидениями.
Вот и все. Какая истина сокрыта в человеческой жизни? И как постичь эту истину? Фелицын думал об этом и сознавал себя жалким, затерянным в пространстве, когда видимый мир не что иное, как одна черта на бескрайнем поле природы. Находясь между двумя пропастями бесконечности и ничтожества, не будучи в состоянии обнять ни бесконечно великого, ни бесконечно малого, человек стоит далеко от действительности. Знает ли он немного больше или немного меньше, он все равно далек от конца и начала вещей.