После того как эти уроды вытащили меня из подвала, пиная и волоча по земле, каждый из них оставил свой отпечаток на моем теле. Конечно, сначала меня накрыла полная истерика и я кричала, просила и молила их не делать со мной ничего ужасного. Но потом тумблер щелкнул и я осознала, что эти люди не знают, что такое жалость. Они ведь из другого мира. И я приняла этот мир в себя. Стала ненавидеть их и пытаться навредить.
Они били меня. Касались. Тягали по земле как собаку. Привязывали и оставляли на солнце. Иногда выламывали руки и обжигали кожу, но так профессионально, что оставались лишь легкие покраснения, синяки и ссадины, которые умело можно было скрыть под одеждой. Но боль, которую я испытывала в момент изощрений, было не описать. Только орать и скулить. Со временем и это ушло. Я научилась молчать до определенного момента, а после выла. Кричала. Выдиралась. Но этот нескончаемый порочный круг заканчивался лишь тогда, когда они так решали.
Как-то раз, я даже увидела как те делают фото моих страданий. Сразу подумалось о том, что эти ублюдки могут этим воспользоваться. Не долго думая, я набросилась на них в момент их слабины и разбила аппарат. Не знаю делали ли они их до этого, но меня тешило, что хоть как-то я смогла повлиять на ситуацию, в которой не имела даже права голоса. Их месть была гнусной и мерзкой. Собственно, как всегда…
Закрывая меня в подвале, они начинали напускать дыма и я задыхалась. Это длилось до тех пор, пока я не начинала терять сознание. После они окатывали меня водой и уходили. К счастью, не забывала швырнуть в лицо сухой тряпкой.
Одеваться мне не давали, и всё это время я была абсолютно голая. Ночами бывало холодно, поэтому я куталась в подаренное мне одеяло в тот первый день, когда я ещё верила во спасение. Когда внутри теплилась надежда.
Прекрасно понимая, что эти люди пытаются настроить меня против Кравца, я начала подозревать, что я несу ценность не только как его жена, а ещё как информатор. Ведь эта бездарь могла предположить, что такой человек как мой муж будет трепаться своей сучке о своих планах. Так они меня и величали – его сука.
На самом деле это была наименее обидная формулировка наших с Сашей отношений, которую я слышала за последнюю неделю. Потом оказалось, что недели было две. Но какая к черту разница, если следующий день хуже предыдущего!?
Не будучи уверенной в том, выберусь ли я живой, я старалась максимально укоротить свой срок разными выходками. Ведь находиться в этом месте было нестерпимо. Хотелось выть и лезть на стену. От чего я срывала ногти царапая углы, сбивала и так поврежденную кожу, рыдала и кидалась на стены. Но ничего из этого не приближало меня к дню, когда я покинула это место.
Две недели ада. Вот словно фильм ужасов, как он есть. Меня спасали ночи в которых был холод, но не было садистов. Казалось, они кайфуют от моих мучений. Смеются и веселятся, когда я падаю, сдираю кожу, когда они бьют меня или выламывают пальцы.
Самое изощренное настало именно в доме. Меня вымыли, вычесали, даже надухарили каким-то зловонным парфюмом. Я практически расслабилась и поверила, что сегодня они уже ничего не сделают и это было моей первой ошибкой. А после, меня выволокли на кухню, привязали на стуле и поставили чайник, словно старые друзья собрались. Это отвращало больше всего – их обыденность. Я не могла поверить, что хоть одна живая душа может любить такого человека, но ведь сама любила…Кто сказал, что Саша не был одним из подобных палачей для кого-то другого? Эти мысли резали сердце, внутренности и топтали чувства. Дура, какая дура.
-Боишься? – кинул один из уродов, который поменьше, но более крупный. Я молчала. За молчание они тоже били, но я знала, что сегодня этого не произойдет. Слишком долго пыхтели приводя меня в чувства.
-Столько всего с тобой можно было сделать, если б не этот запрет на еблю! – гаркает другой, хватая меня за лицо.
Мой взгляд испепеляющий и ненавистный, прожег бы дыру в его черепе, если бы мог материализоваться.
-Думаю, она итак поняла, что такое быть зверушкой! – все зашлись в гоготе. А мне было не смешно, а больно. Обидно до ужаса, что не могу ничего сделать, что не принадлежу себе.
После, они достали какую-то штуку похожую на старый факс или телефон. Залились смехом, кидая фразы о механизме под названием «Пташка». Как потом я узнала, это был обычный полиграф, а названием был метод моего наказания.