Оказалось, что спал Ефим в чьем-то фруктовом саду. Вышедший рано поутру выгонять коз заспанный мальчишка с удивлением наблюдал, как голый человек приплясывает по росистой траве в попытках согреться, а его одежда, развешанная на кустах, колышется на ветру. Ефим совершенно справедливо полагал, что не стоит привлекать к себе лишнего внимания неподобающим видом, а потому постарался, насколько это было возможно, привести себя в порядок: посушил одежду, пригладил пятерней растрепанные волосы, солидно выпятил тщедушную грудь и отправился в город.
И город ему понравился. Все было, как дома: грязные трактиры с дешевым пойлом; портовые девки, подметающие цветными подолами замызганные мостовые; вонючие ночлежки с целыми выводками разноцветных тараканов, крыс и ещё Бог знает какой живности; пьянчуги, валяющиеся в темных закоулках и тихонько обирающие их бездомные мальчишки. Наметанным глазом он замечал и нечистых на руку торговцев, и скупщиков краденого барахла, и сводников, предлагающих развлечься, поиграть в кости и выпить вина в хорошей компании. Этот мир был ему хорошо знаком. Здесь он был, как рыба в воде. Вот только одного Ефим не учел – в этом городе он чужак, а значит – легкая добыча.
Целую неделю он присматривался, да приглядывался. И в конце концов приискал для себя вариант, куда можно и деньги вложить с прибылью и жизнь свою устроить со всей приятностью. Выбор его пал на завидную трактирщицу, имевшую заведение свое близ порта, но, похоже, не имевшую мужа или другого сильного, мужского плеча рядом. Вполне себе аппетитная, бойкая бабенка, ловкая и быстроглазая, командовавшая лишь парой служанок да поваром, управлялась сама. Да на диво хорошо, трактир всегда был полон. Поразмышляв немного, Ефим решил составить счастье прекрасной трактирщицы по имени Айшат и приступил к делу.
Ухаживания его принимались вполне благосклонно, хотя объясняться приходилось в основном красноречивыми жестами и томными взглядами. Планы Ефима на женитьбу и вложение денег в трактир, высказанные с помощью нанятого толмача, трактирщица выслушала заинтересованно и, деловито уточнив о какой сумме идет речь, назначила влюблённому свидание при луне в тот же вечер. Строя грандиозные планы и предвкушая приятный вечер, Ефим летел на свидание как юркая ласточка за вкусным жучком. Но вместо прекрасной Айшат, которую возложенные на неё надежды на будущее делали стократ прекрасней, на него пришел здоровенный небритый мужик.
«Ты кто?» – опасливо попятился Ефим, все еще надеясь, что это какое-то недоразумение.
До ответа здоровяк не снизошел, молча накостылял недотепе по шее и, обшарив его с головы до ног своими здоровенными клешнями, отобрал заветный мешочек с монетами. На прощание мужик сделал весьма красноречивый жест, проведя рукой по шее и велев на своем языке больше не показываться на глаза ни ему, ни прекрасной трактирщице.
В очередной раз переживая крушение всех своих надежд мыкался Ефим в чужом городе. На второй день брюхо совсем подвело от голода, и он стащил пару горячих лепешек в лавке, был пойман, слегка бит и отправлен в яму. За столь пустяковое преступление наказание не было бы серьезным, но непруха продолжала преследовать Ефима и здесь.
Суды в Великом Розовом городе Ормузе проходили два раза в месяц и представляли собой излюбленное развлечение для горожан, собиравшихся на них во множестве. Полновластная владычица острова Миза – старшая из трех сестер-владычиц, вершившая обычно суд и отличавшаяся своеобразным, подчас жестоким чувством юмора, порой назначала виновным такие приговоры, что зрители не могли сдержать гомерического хохота.
Так, известного курощупа, застигнутого за подглядыванием в женских банях, она велела на три дня привязать к позорному столбу на одной из городских площадей без штанов (но милостиво позволив прикрыть голову от солнца), дабы любая женщина в городе могла публично высказать свое мнение о его главном достоинстве, поглумиться и посмеяться с подругами. Физический вред осужденному причинять запрещалось, а вот моральный – сколько угодно. Наверное, ни одна женщина в городе не пропустила этого развлечения. На площади постоянно было столпотворение, мужья остались дома некормлеными, а домашние дела – несделанными.