Зажигать фонарь в темное время у своей двери вменялось в обязанность каждому горожанину. Бедняки порой просто выставляли за порог зажженные свечи, накрытые стеклянным колпаком с отверстиями, дабы не случилось пожара, богачи же соревновались в изобретательности, ограниченной только их фантазией и дурным вкусом. Город мог похвастаться фонарем в виде свиной головы из обожженной глины над лавкой мясника, глаза и пятачок которой светились красным светом из-за вставленного туда цветного стекла; сияющим хрустальным парусником над дверью вышедшего в отставку капитана, в котором размещалось полдюжины свечей, свет коих многократно преломлялся и отражался в гранях стекла; уродливо-гротескным, грубой работы черепом у дома могильщика, зубы которого были сделаны из разноцветных камней, а также множеством статуй прекрасных дев разной степени обнаженности, держащих фонарь в руках.
Днем по довольно широким, мощеным булыжником, центральным улицам цокали подкованные копыта осликов и лошадей, разносился запах свежеиспеченного хлеба и жареных каштанов, кричали в порту жадные чайки, кружа над свежим уловом рыбаков.
После полудня город впадал в оцепенение: неподвижно замирали распластавшиеся под кустами блохастые собаки; похрапывали в тени садов или беседок, поудобнее устроив обильные телеса, солидные торговцы, храбрые капитаны кораблей и вороватые чиновники; валялись под заборами уже принявшие на грудь пропащие забулдыги; лениво обмахивались опахалами из птичьих перьев нежные красавицы, соблазнительно раскинувшись на низких кушетках, сбросив с себя лишнюю одежду и оставив в качестве прикрытия нечто совсем уж несущественное, прозрачное и невесомое. Даже вездесущие мальчишки прекращали только им понятную бурную деятельность, предпочитая спрятаться в тени.
Вечером уставшее палить солнце быстро плюхалось в море с другой стороны острова, даря горожанам долгожданную прохладу. На улицы, постреливая глазками, выходили прогуляться состоятельные горожанки, днем оберегающие свою белоснежную кожу от солнца, фланировали отчаянные моряки, позвякивая сверкающими кинжалами, степенно прохаживались в лучших своих нарядах обремененные семенящим следом многочисленным семейством дородные хозяйки. Трактиры заполнялись народом, на городских площадях появлялись фокусники, певцы и музыканты, зарабатывающие себе на хлеб веселящими публику представлениями. Разухабистые портовые девки зазывали клиентов скабрезными шуточками. Выходили на промысел воры и мошенники всех мастей. Жизнь била ключом. Ночью же по улицам выхаживали парами стражники, выискивая лихих людей или их жертв.
Из башни, где были заперты третий день Ефим и Балаш то ли в качестве пленников, то ли гостей, открывался прекрасный вид на город, монументальную башню маяка и море, начинающее закипать белыми барашками волн в преддверии скорого шторма. Ефим, не затыкаясь ни на минуту, твердил о том, что нельзя упустить подвернувшийся им шанс. Знакомство с одной из владычиц этого острова может обернуться для них золотым дождем. Нужно только верно бросить кости.
«Ефим, о чем ты говоришь? Какое знакомство? Мы просто пленники,» – слабо возражал Балаш. Он о шансах не думал. Все его мысли занимала Умила. Где она? Что с ней? Хорошо, конечно, что она сумела сбежать. Втайне он даже гордился тем, как любимая справилась одна с двумя стражниками. Но что она будет делать одна, в чужом городе? Где спрячется?
Выместив свою злость на Ефима в том единственном тумаке, который он отвесил ему дожидаясь суда, Балаш невольно вполуха слушал его, надеясь, что такой проныра, как Ефим, подаст дельную мысль о том, где искать Умилу. Все равно делать было больше нечего. Позавчера им позволили искупаться в выложенном голубой плиткой маленьком бассейне, дали чистую одежду и заперли в этой башне. Подносы с едой утром и вечером приносил молчаливый прислужник, на вопросы не отвечавший. После нервного разговора с владычицей Мизой позавчера вечером никто их более не беспокоил.