Стоило лишь юноше спустить ноги вниз, покидая свое пока относительно безопасное убежище, как нахлынувшая сбоку волна накрыла его с головой и толкнула в сторону. Изрядно повозив Балаша по камням, наполнив рот, нос и уши, она, наконец, отхлынула, дав ему возможность кое-как вскарабкаться на другой камень и отдышаться. Дождавшись момента, когда поток воды хлынул в сторону берега, юноша соскользнул в воду. И снова не угадал. Его закружило между камнями и затолкало в расселину, потом смыло оттуда и потащило, к счастью, в сторону берега. Бедолаге никак не удавалось зацепиться за какой-нибудь камень и вылезти на него, руки скользили. Только бы не унесло в море. Это верная смерть. Выбравшись, наконец, на четвереньки на плоский камень, юноша оглянулся. В тот же миг стена воды упала на него, словно молот на наковальню, смыла с камня и увлекла куда-то вниз и назад.
Балашу казалось, что он борется за жизнь уже целую вечность. Силы таяли, легкие были полны соленой воды, многочисленные ссадины кровоточили. Море, словно осьминог, скручивало его по рукам и ногам. Попав в очередной водоворот, юноша кружил между камнями, увлекаемый силой потока, пока чья-то сильная рука не выхватила его оттуда, швырнув на ближайший камень. Цепляясь руками и ногами, он постарался забраться как можно выше, отплевался от соленой воды и закрутил головой в поисках своего спасителя.
Умила! Она была совсем рядом, такая же мокрая, ошарашенная и радостная. Сидела, вцепившись в соседний камень. Стоило утонуть, чтобы найти её. Хотя ещё кто кого нашел, скорее уж она его. Благодарить за свое спасение Балашу стоило не только Умилу, но и Руслана. Именно он, озирая окрестности с верхней площадки маяка (надо сказать, что теперь это вошло у него в привычку, мало ли чего еще интересного увидишь) заметил бедолагу. И сразу понял, что дела у него плохи. В обычное время среди этих камней можно было наловить шустрых крабов на ужин или насобирать ракушек, но, прожив у маяка всю жизнь, Руслан хорошо знал, как опасны они в шторм, да еще во время прилива. Ни один местный житель сейчас туда ни за что не сунется, наверняка иноземец. Руслан затормошил отца: «Папа, смотри, там человек на камнях». В неверном свете Луны Назар и Умила едва разглядели силуэт несчастного.
«Эх, пропал, бедняга. Ему оттуда не выбраться,» – сочувственно покачал головой Назар.
А Умила в это время уже сбегала вниз по лестнице маяка, словно сердцем чуяла.
Прижившись в скромном обиталище Руслана с отцом, девушка переняла и их преимущественно ночной образ жизни. Тем более, что днем выходить на улицу Умила опасалась, небезосновательно полагая, что её разыскивают. По ночам она варила немудреную похлебку к завтраку, стирала одежду, учила чужой язык под руководством Руслана. Порой поднималась и на башню маяка.
Вдвоем выбираться из воды было легче. Помогая, подталкивая и вытягивая друг друга, молодые люди вылезли на черный песок и надолго замерли, обнявшись.
Время зимних штормов пришло.
Удар.
«И изюму, изюму не забудь,» – повелительно тыча вслед Байсуму пальцем, говорил Ефим. Перед ним уже стояла глубокая миска с плавающими в жиру и издающими восхитительный чесночный аромат бараньими ребрышками, лежала стопка желтых кукурузных лепешек, которые так вкусно было обмакивать в подливку, и золотился в пузатом горшочке светлый мед, осаждаемый вездесущими, назойливыми мухами. Вот только вина, к глубокому огорчению Ефима, не давали. Простой, никак не украшенный орнаментом кувшин с водой, точный собрат многих разбитых, валяющихся в погребе, приносили каждое утро.
Обстановка в погребе значительно изменилась. Хлам был сдвинут в сторону, освободив место для толстого ковра и мягкой, набитой гусиным пухом подушки, положенных прямо на пол, а также для маленького, низкого столика на кривых ножках, обедать за которым можно было только сидя на полу. Свет и свежий воздух проникали в погреб сквозь маленькое окошко под потолком, куда протиснуться могла бы разве тощая кошка. Ночной горшок с плотной крышкой дополнял обстановку.
Байсум резко обернулся, смерил презренного шаврика недобрым взглядом из-под насупленных бровей и вышел, ничего не ответив. Впрочем, он никогда не отвечал. Но, следуя приказу господина, ежедневно выносил ночной горшок и приносил Ефиму еду с господского стола. Байсум недоумевал. Почему господин Анастас возится с этим недомерком? Он мог бы свернуть его грязную, кадыкастую шею в любой момент или притопить в море, как щенка. Тем более, что кулаки давно чесались. За две недели сидения в погребе этот наглец выторговал себе вкусную еду и мягкую постель, но так ничего и не сказал господину о его сыне. Хотя поначалу Байсум тряс его, как грушу, каждый день, а господин нещадно бил по щекам. Но стоило схватить пленника за грудки чуть посильнее, как шельмец немедленно падал замертво, теряя сознание. Байсум был уверен, что он притворяется. Допрос приходилось прекращать. А убить пройдоху было нельзя, ведь только он знал что-то о судьбе молодого господина Гимруза.