Мутная, бурная река, по берегам которой и раскинулся город, впадала в море и баламутила изумрудную воду, вынося взвесь глины, песка и разного мусора. Так всегда бывало в конце весны – начале лета, когда в горах таял снег. Миза покинула корабль днем, прикрыв лицо капюшоном легкой шелковой накидки. Не спеша прокатилась по городским улицам на покладистой лошадке, с жадным любопытством оглядывая людей, на первый взгляд мало отличающихся от её подданных, если не считать того, что все мужчины поголовно носили штаны, и строения, красные черепичные крыши которых ничуть не походили на плоские крыши домов островитян, служившие, по сути ещё одним этажом в домах. После наступления вечерней прохлады на крышах можно было устроиться на ночлег, ловя каждое легкое дуновение ветра, назначить свидание девушке или даже принять гостей. Завершила владычица путешествие в доме, который торговцы-единобожники много лет назад выкупили под свои нужды. Ценность представлял собой не дом, который был вскоре сломан, но обширный участок в черте города, который обнесли основательным забором и устроили внутри нечто вроде постоялого двора с комнатами для торговцев, клетушками для слуг, складами товаров и таверны, где аккуратные и приветливые женщины из местных готовили еду, разливали вино и за некоторую плату скрашивали досуг изголодавшихся по женской ласке иноземцев. Портовыми девками господа торговцы брезговали, оставляя их матросам и слугам.
Нашим беглецам родной город не удалось увидеть ни днем, который они провели в трюме, ни ночью, когда покинули судно в свете факела, в закрытом возке, основательно закутанные в плащи. Их путь вполне предсказуемо закончился бы там же, если бы не одно досадное для их тюремщиков происшествие.
Хранитель рукописей сегодня засиделся допоздна. Молодой человек, которого ему определили в помощники (возраст все же брал свое), оказался чрезвычайно исполнителен, предан и трудолюбив, но на редкость бестолков. Кажется, именно о таких говорят: «Заставь дурака Богу молиться, он весь лоб расшибёт». Он с испугом смотрел на старика, когда тот разражался очередной гневной тирадой по поводу его глупости, мечтая превратиться в юркую мышку и забиться под пол. Ведь хранитель сам велел вымести и вымыть пыль из каждого закоулочка, а теперь едва ли не охаживает его палкой по спине за то, что он протирает мокрой тряпкой книги и свитки. Неужто ему невдомек, что от них, этих самых книг вся пыль и берется? А накануне ругался, когда помощник кормил остатками хлеба голубей с рук. Мол, не приваживай сюда этих летающих крыс, они гадят на книги. В общем, жизнь у помощника была не сахар. Но, поскольку за работу ему полагалось жалованье, пусть и весьма скромное, то он намеревался во что бы то ни стало удержаться на этом месте.
Бережно поддерживая склочного старика под руку и зевая во все горло, так как время было уже позднее, он сопровождал хранителя рукописей домой этим вечером. Возможно именно поэтому и прозевал появление быстро мчащегося крытого возка. Хранитель трепыхнулся было у него в руках, будто придушенный лисой петух в последней попытке спастись, но силы были не равны. Молодой человек держал его за локоть на редкость крепко и добросовестно.
Лошадь налетела сначала на старика, смяв его, словно лист бумаги, потом на его оторопевшего помощника. Этот был значительно крепче, но тоже не устоял, оказавшись, в конечном итоге, под лошадиными копытами. Продолжая по инерции движение, возок въехал в каменный забор, тянувшийся вдоль улицы и, оторвав боковую стенку, опрокинулся на бок. Испуганная лошадь, оборвав упряжь, понеслась по улице, сопровождаемая криками и воплями горожан. Вслед за ней, в безнадежной попытке догнать, припустили и двое слуг, которым была поручена доставка пленников.
Несмотря на поздний вечер, вокруг места происшествия немедленно начала собираться толпа зевак: жадных до зрелищ и равнодушных к чужой беде. Участь погибших вызывала у собравшихся разные чувства: от нездорового любопытства, когда человек, ещё минуту назад такой же двигающийся, мыслящий и говорящий, как ты, превращается в фарш из костей, мяса и мозгов, в ничто, которое не ждет дома вкусный ужин, кувшин вина и старая, ворчливая жена; от облегчения, что этот кошмар случился не с тобой или кем-то из твоих близких, и тебе не нужно отскребать мозги с мощеной камнем улицы, устраивать сожжение тела и поминальный ужин, то есть всячески суетиться, а можно просто развернуться и пойти домой; до мелькнувшего на краткий миг сочувствия у не очерствевших ещё душой, мало битых жизнью и людьми: впечатлительных юных девушек, сердобольных женщин или стариков, богатых скорее душевно, нежели материально, уже чувствующих приближение неизбежного конца и для себя.