Под удивленные вопли зевак из сломанного возка показалась окровавленная голова. Покрутившись в разные стороны и мгновенно оценив ситуацию Ефим (разумеется он, кто же ещё) на четвереньках выбрался из возка и, пошатываясь и держась руками за стены, быстро-быстро посеменил прочь, в очередной раз бросив на произвол судьбы товарищей по несчастью. Балаш очнулся через несколько секунд после его бегства и бросился приводить в чувство лежащую без сознания девушку: «Умила, очнись! Очнись скорее. Ты в порядке? А ребенок? Нужно бежать. Сможешь встать?» Выбравшись кое-как из разломанного возка, молодые люди, не медля ни секунды, удрали с места происшествия, перемахнув через забор в чей-то сад под смех и улюлюканье вездесущих мальчишек.
Но куда пойти? Где спрятаться? Иноземцы плохо знают город и едва ли смогут их найти, разве, что случайно наткнутся. А Азар? Быть может он уже прекратил искать? Так и не придумав ничего лучше, беглецы отправились к единственному родному Умиле человеку – старухе Будур. Впрочем, девушка называла её не иначе, как бабушка, с любовью и нежностью. Балаша перспектива близкого знакомства с ней пугала не меньше, чем встреча с йоргом. А уж когда она узнает, что он сделал ребенка её единственной внучке, то только Умила и сможет спасти его от старухиного гнева.
Куда делся Ефим не знал никто.
Домик старухи Будур и Умилы располагался в тени скалы, как раз с той стороны, где её не огибала река. Небольшой и уютный, обычно он был окружен заботливо обихоженными цветниками. Цветы любила и разводила Умила. С её «легкой» руки все вокруг цвело и благоухало. Без неё лишь жалкие остатки роскоши – разросшиеся, не подстриженные вовремя, цветущие кусты жасмина распространяли удушливый аромат. Заниматься цветами у старухи Будур не было ни сил, ни желания.
После исчезновения внучки она потеряла покой и сон. Существовала изо дня в день по давно заведенному графику и жила одной лишь надеждой, что Умила вернется. Обнять бы ее хоть напоследок. Упрямая девчонка, никогда с ней не было никакого сладу. Насупит брови, сожмет кулачки и, ругай – не ругай, все равно сделает по-своему. Даже если и глупость какую. Уж если вбила себе в голову, что хочет увидеть йоргов, то непременно и сделает это. А Будур уже так стара: ходить тяжело, колени будто окаменели и не гнутся; дышать тяжело, и как бы глубоко она не вздохнула, воздуха всегда не хватает, и она задыхается; перед глазами словно белесая пелена, она силится разглядеть что-нибудь сквозь неё и не может. Поэтому пришлось оставить ремесло. Того и гляди отрубишь себе палец. А вот со слухом у неё пока все в порядке. Поэтому, когда далеко за полночь в окошко тихонько поскреблись, она мгновенно открыла глаза.
«Бабушка, бабушка. Это я, Умила,» – шептали за окном.
Но это открыть глаза она могла мгновенно, а вот на то, чтобы спустить ноги с постели и добраться до окна, требовалось время и немалое. Превозмогая боль в коленях, Будур накинула поверх ночной сорочки шаль и, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, припала к окну. Заметив сгустившуюся тень, Умила зашептала с удвоенной силой: «Бабушка, открой дверь. Это я, бабушка».
Едва не задохнувшись, Будур бросилась к двери. Умила ворвалась в открытую дверь, волоча за собой кого-то ещё, тихонько закрыла её и только потом бросилась на шею бабушке. В темноте (а она не успела зажечь ни лампы, ни даже свечи) Будур не разглядела, кого привела с собой долгожданная внучка. А та висела у нее на шее и плакала, и все говорила, говорила: «Бабушка, я так соскучилась. Знала бы ты, где я побывала за это время. Я так устала постоянно бежать и скрываться. Нельзя никому говорить, что мы здесь. У нас скоро будет ребенок. Я ужасно боюсь, бабушка».
При этих словах охватившая бабку эйфория лопнула, как мыльный пузырь. Взяв внучку за плечи, она слегка встряхнула её, чтобы прервать поток слов, и грозно осведомилась: «Какой ребенок? От кого?»
«От него, бабуль. Это Балаш,» – легкомысленно кивнула Умила в сторону двери.
Сначала Будур аккуратно поставила внучку в сторонку, потом коротко замахнулась и отвесила знатную оплеуху незнакомцу, жавшемуся у двери, отчего тот охнул и сел на пол, и лишь затем зажгла свечу, чтобы рассмотреть его. Держась рукой за щеку, на неё с опаской смотрел обалдевший парень. Даже пелена перед глазами не помешала ей узнать развязного недотепу, что едва не сшиб её как-то на лестнице.