Мне снился сон - будто я умею летать, и вот взлетаю, сначала в комнате, под потолок, но мне трудно еще держаться на высоте, я вот-вот начну падать. Однако, хоть и с большими усилиями, я выравниваю полет и тогда уже направляюсь к окну. Подныриваю под верх оконной рамы и лечу над ночным городом, не очень высоко, потому что мне не хватает сил и умения подняться выше. Стараюсь не задеть черепичные крыши, шпили каких-то незнакомых башен...
Однажды госпожа Ширх повела нас погулять не в парк около Театра, а по набережной, потом по узенькому переулку мимо старинных двухэтажных домов. Красные и желтые листья лежали на тротуаре, они сухо шуршали под нашими ногами, кое-кто из девочек собирал их в пестрые букетики, другие наступали на листья, чтобы те пружинили, как ковер, под их шагами. Дома тут были не такие, как остальные здания столицы, это был старый город, его потаенное сердце. Дома были низкие, серые, незаметные, без балконов, с грубой незатейливой лепниной, с чердаками, мансардами и даже двориками на крышах - туда жители в теплые дни выносили кресла, летом стояли горшочки с цветами.
Эти здания похожи на старушек, которые много знают, но ничего не скажут остальным, а сами потихоньку переговариваются друг с другом - о том, что было триста или четыреста лет назад, о тайнах, своих и чужих. А внутри в них все, наверно, похоже на кухню в праздничный день. Смесь разных запахов - и мяса, и корицы, и теплого хлеба, и просыпанного перца... Но самое интересное у домов не запахи, а истории людей; мне кажется, если войти в любой подъезд, то прислушаешься, вчувствуешься и сразу тебя окружат не то тени, не то неушедшие воспоминания чужой жизни. Я представила, как вхожу в один из этих дом. Над головой - грубовато вылепленные барельефы, которые уже крошатся от времени, в подъезде холодно от каменных стен. И сразу появятся тени живших тут людей, ведь сколько же их было за несколько веков - и девочки, ходившие в школу, секретничавшие, вертевшиеся перед зеркалом, и поэты, о которых уже никто не помнит, ночами сочинявшие стихи и поэмы... И старики, прожившие длинную-длинную жизнь... Хотя, наверно, бывают люди, которые не оставляют воспоминаний, просто проходят незаметно мимо всех... И о них ничего не узнаешь.
Очень бы хотелось рассказать об этом кому-нибудь из девочек - но, думаю, никто меня не поймет или поймет по-своему. Лил скажет что-нибудь вроде: "Да, старые дома такие чудесные! Я бы хотела жить в таком доме, лет сто назад, носить длинное светлое платье, знаешь, с такой пышной юбкой... У меня есть кукла в таком платье..." Стелла пересказала бы мне какую-нибудь историческую книжку. А, например, Тийну старый дом мог бы заинтересовать, только если бы точно было известно, что в нем живет приведение.
А вот Гиласса меня бы наверняка поняла... Нет, не то, чтобы с людьми было сложнее, чем с эльфами - но многого не хватает...
Наступили холодные дни. Дожди лили чаще, мы вместо утренних прогулок сидели у себя в комнатах перед каминам и слушали, как стучат капли по стеклу и глухо завывает ветер где-то в трубе. Однажды, перед выходным, когда мама вела меня домой после обеда, я заметила, что она снова, как весной, начала кашлять. Опять появились порошки, которые мама разводила в воде и пила каждые два часа. Я узнала то лекарство, которое сама пила прошлой зимой, когда простудилась. Но мне тогда оно очень помогло, а маме, судя по ее кашлю, совсем не от него не становилось лучше. Она легла в постель, бледная, худая, с кругами под глазами, и все время кашляла. Но, подумалось мне, может быть, должно пройти побольше времени, и лекарство подействует. Однако и в следующие выходные было все то же, даже хуже, мама кашляла сильнее. И она лежала все время, пока я гостила у нее.
Я старалась сделать за мой выходной как можно больше - подмела полы, принесла дров для камина, приготовила еду. Обратно в училище мама меня не провожала - я ведь и сама могла отлично дойти, дорогу запомнила. Мама, конечно, не хотела меня отпускать одну, но я ее уговорила.
А еще через неделю, когда после обеда я спустилась в вестибюль, чтобы мама меня забрала домой, там никого не было. Я ждала долго, пока дежурная воспитательница не велела мне идти в спальню, на дневной отдых. Поднимаясь по широким ступеням лестницы, я еще раз оглянулась на вестибюль. Никого не было.
Сейчас, когда мы учились во втором классе, нас не заставляли ложиться в постель после обеда. Но выходить из спальни было нельзя - только в комнату для занятий. В спальне сейчас оставались кроме меня три девочки. Мне ни с кем не хотелось говорить, я легла и закрыла глаза, пусть думают, что я сплю. Как горько было у меня на душе! Конечно, с мамой беда - она заболела, и ей совсем плохо... Если бы я могла уйти, я бы ухаживала за ней, грела бы чай, готовила лекарство. Если бы сейчас здесь были Стелла и Лил, мы бы вместе нашли какой-нибудь выход...
И тут пришла в голову одна мысль, но я совсем не была уверена, что то, что я придумала, разумно... Может быть, я сделаю хуже, и мама будет недовольна... Но ждать и обдумывать я не могла. А сделаю я вот что. Завтра утром нас поведут на прогулку. Я отпрошусь в библиотеку - но не вернусь в училище, а побегу домой. Это очень рискованно - могу не успеть к обеду, но ждать я совсем не могу, просто изведусь, я должна знать, что с мамой. Но что дежурная воспитательница скажет, если я опоздаю...
Вечером в комнате для занятий нас оставалось трое. На улице сегодня было особенно холодно. Расползался плотный, белесый туман, пряча людей, здания, деревья. Уроки не шли на ум, я сидела у окна и смотрела на улицу. Из тумана выходили и в тумане тонули фигуры людей - куда-то спешащих служанок, важных дам, студентов, осанистых пожилых мужчин, маленьких продавцов газет, школьников... Из тумана выезжали экипажи: сначала слышался стук колес, потом появлялась лошадиная голова, вот и вся лошадь, и вот и экипаж. А потом мгла стирала экипаж - опять начиная с лошади. Можно было подумать, что идет череда превращений: кто знает, кем или чем были эти люди, лошади и кареты, пока их не выпустил туман, кто знает, что потом с ними сделается там, в тумане.
До следующего дня я еле дожила, а сердце колотилось и колебалось, как маятник, между страхом попасться и решимостью уйти во что бы то ни стало. То я отказывалась от побега, и мне становилось легче на душе - но на короткое время, а потом снова надвигалась тревога. То я решалась сбежать с прогулки, и снова наступало облегчение - от определенности, но потом приходил стыд, ведь если попадусь, могут выгнать, и тогда... Как будет огорчена мама, что я не смогла удержаться в такой хорошей школе...
На следующее утро, только проснувшись, я тут же побежала к окну - смотреть, не идет ли дождь. Если идет - прогулку отменят... И я не знаю, чего я хотела бы больше... Но мои сомнения не развеялись - на небе были тучи, и даже накрапывал дождик, но такой слабый, что за время завтрака вполне мог перестать.
После завтрака нас сразу вывели на прогулку. Мы надели длинные плащи, плотные шляпки с завязками, больше похожие на какие-то чепчики. Как только мы вышли из флигеля и перешли через дорогу, я обратилась к воспитательнице:
-Госпожа Тереол, могу я вернуться и пойти в библиотеку? Я забыла прочитать...
Тут я замолчала - врать мне было неприятно. Воспитательница посмотрела на меня очень недовольно.
-О чем же ты раньше думала? Почему не отпросилась сразу, Альрим?
-Я не знаю, я забыла...
Мой голос дрожал, руки тоже, я спрятала их в широкие рукава плаща, чтобы ничего не заметили. Было очень стыдно говорить неправду, я ведь ничего не забыла. Госпожа Тереол резко взяла меня за руку и бросила через плечо:
-Стойте тут, я переведу ее через дорогу.
Площадь была пуста - ни единого экипажа. Но все-таки госпожа Тереол перевела меня, оглядываясь на оставленных девочек.
-Иди, - холодно сказала она мне. - К обеду ты должна спуститься, иначе будешь наказана.
И она поспешила обратно, на бульвар. Я пошла в сторону нашего флигеля, затем, когда угол Театра закрыл меня от воспитательницы и девочек, обогнула флигель и оказалась за Театром. А дальше перешла небольшую улочку и побежала. Куда идти, я помнила очень хорошо. У меня не было часов, поэтому я просто старалась бежать как можно быстрее, чтобы успеть наверняка. Я знала, что сейчас не больше девяти часов утра. Значит, у меня - три часа свободного, украденного времени. Когда я добежала до площади, от которой уже было совсем близко до маминого дома, то посмотрела на часы наверху ратуши. Мы с мамой всегда специально ждали, чтобы они начали бить. Часы были просто огромные, а когда они били, над ними открывалась дверка, и плавно выдвигались деревянные фигурки в военной форме. Играл марш, фигурки одна за другой показывались в окошечке, затем дверка закрывалась. Я услышала звон часов, но не стала останавливаться, только посмотрела, как открывается дверка, появляются фигурки, как всегда под марш. Странно, одну из них я раньше не видела - когда маршевая музыка ненадолго перешла в мелодичный перелив, появилась закутанная в плащ фигурка, с опущенной головой и с косой в руке. Я не стала смотреть дальше, итак потеряла тут десяток лишних секунд. Сейчас часы пробили девять с четвертью. Я обрадовалась, что у меня в запасе столько времени. Когда мы шли с мамой, то получалось медленнее, потому что мы никогда не спешили, иногда отдыхали на лавочках, и дорога у нас длилась почти час.