Когда Лорисс увидела Бажена… Гонимые страхом, они спешили как можно дальше убраться от опасного хутора. Так что осмотреть всех она смогла некоторое время спустя. При первом взгляде на Бажена, Лорисс поняла, что спасти левый глаз не удастся. Под рассеченным веком уже не было глаза. Пустая глазница со слизью - все, что от него осталось. К чести Бажена, он принял страшную новость стоически. “С девками общаться, и одного глаза хватит. Чего я там не видел?” Но шутки давались ему с трудом. Отекла вся левая половина лица, и Лорисс тоже поила его Сон-травой, чтобы ослабить боль. По ночам он часто просыпался, уже сдерживая стон, который во сне исторгала грудь, и хрипло просил Лорисс дать ему еще отвара Сон-травы. Корень Крупины, который Лорисс прикладывала ему на лицо, чтобы вытянуть возможную заразу, слава Свету, великолепно справился со своей задачей.
Заставив Далмата раздеться догола - иначе было нельзя - Лорисс ахнула. Что-то нереальное представляло его тело. Покрытое густыми волосами, сквозь которые виднелись глубокие порезы, оно напоминало творенье знаменитого безумного художника Армэли. Лорисс видела его картину в доме Лазаря, она называлась “Проклятие грешника”: огромный голый мужчина сам наносил себе порезы ножом, таким образом искупая насилие, причиненное собственной жене. Теперь, глядя на Далмата, Лорисс вовсе не склонна была считать Армэли безумным. Как Далмату удалось не истечь кровью, осталось для нее загадкой. Его одежда пришла в негодность. Кроме металлических пластин, которые Далмат любовно отделил от разодранной в клочья куртки. Странное дело, но когда Лорисс увидела его голого, стоящего перед ней в полный рост с неизменной улыбкой на исцарапанном бородатом лице, то подумала, что, несмотря на немыслимо расписанное острыми когтями тело, помощь ему не нужна. Раны подсохли и покрылись темно-коричневыми корочками. Пришлось лишь кое-где побрить волосы, чтобы не мешали выздоровлению.
Она оказалась права. Пусть не через три дня, пусть позже, но корочки отвалились, и получилось другое странное явление: белое волосатое тело, испещренное нитями невидимой паутины.
Далмат страшно чесался, и Лорисс пришлось дополнительно заняться поисками чертошника. Кроме сильного запаха, отпугивающего лесных кошек, он обладал еще одним свойством - отлично снимал зуд, одновременно заживляя мелкие порезы. Кроме того, ей пришлось сходить за чертошником еще один раз. Как только стало известно, что его можно было использовать для борьбы с кошками. Правда, Лорисс не уточнила, что речь идет об обычных лесных кошках, а не о тех монстрах, с которыми они столкнулись на хуторе.
Меняя у Калиника очередную повязку, дурно пахнущую, со следами серо-зеленого гноя, Лорисс чувствовала себя ужасно. Но не потому, что дело пришлось иметь с грязной работой. На ней, как и на Лавелии, не оказалось ни одной царапины. Лишь Далмат, в очередной раз демонстрируя себя в полном блеске мужского великолепия, поинтересовался: как можно заслужить такую любовь у кошек, чтобы в следующий раз его не тронули? Не следует ли ему, по возвращении в родной дом, пригреть на своей груди парочку пушистых, уютно урчащих кисок?
Калиник не шутил. На третьи сутки он впал в бессознательное состояние. Кроме головы, у него была рана на горле, у самой ключицы. Несерьезная рана. Но даже она гноилась, и Лорисс ничего не смогла поделать. Промывая раны уже насыщенным раствором Желтушника, она старалась, чтобы приходящий иной раз в себя Калиник, не прочитал в ее глазах свой приговор.
Ради Калиника Глеб задержался еще на пару дней. Но тот уже не приходил в сознание. Он бредил, дыханье его прерывалось. Гнойная опухоль разрасталась. Синие вены на висках и на лбу вздулись. Даже в бреду, он постоянно просил пить. Лорисс поила его настойкой боярышника, как раз к осени набравшего силу, но все оказалось тщетно.
Под утро пятого дня Лорисс проснулась. Открыла глаза и поняла, что спать больше не хочет. Моросил мелкий дождь. Стояла безупречная предрассветная тишина. Душа впитывала редкое мгновение, когда можно было лежать, наслаждаясь покоем. Когда не требовалось вскакивать и заниматься не терпящими отсрочки делами, которых, видит Отец, с каждым днем не убавлялось. Лорисс легко вздохнула и перевернулась на другой бок. Рядом с ней, под пологом, сооруженным из тех одеял, что удалось спасти, лежал Калиник. По его щеке катилась одинокая капля дождя. Он смотрел на Лорисс широко открытыми глазами. И не дышал.
Когда хоронили Калиника, облака разошлись, и робкие лучи Гелиона осветили поляну. С осеннего леса спала туманная пелена. Листва ожила, расцвеченная яркими красками. Лорисс выбрала для могилы поляну с Желтой травой. Жгучие стебли не терпят соседей. На таком месте не будет молодых березок или могучих елей. Пусть кости Калиника покоятся в мире - сквозь них не прорастут корни. У леса короткая память, но он запомнит безымянную могилу. Так будет правильно.
Податливая после дождя земля обнажила черное чрево, готовясь принять свое неразумное дитя. Что из земли вышло, туда же и вернется. Давно, когда не было еще людей, Отец Света подарил отчаявшейся иметь детей Земле тепло и собственное семя. Из него вырос огромный цветок. Вскоре бутон раскрылся - на лепестке сидел Прекрасный сын измученной матушки-Земли. Когда он вырос, его семя упало на орошенную дождями, согретую теплом Землю, и вырос другой цветок. Когда лепестки раскрылись, Земля увидела, что теперь у нее есть и Прекрасная дочь. Дети детей заселили Землю, радуя, и, как водится, огорчая свою Мать. Те, кто вышел из земли, в нее же и возвращаются.
Пока Лорисс говорила, все молчали. Лавелия тихо плакала, не стыдясь слез.
Дорога до вечерней стоянки прошла в молчании. После событий на кошачьем хуторе, у них не осталось вьючных лошадей. Коня Глеба спасти не удалось, как и великолепного жеребца графа. Но после смерти Калиника, на его лошадь погрузили уцелевшие вещи. Отдохнувшие лошади не знали устали. Даже послушный Сокол, казалось, рвался в бой. Время от времени Лорисс приходилось осаживать его, ласково похлопывая его по холке.
День клонился к вечеру, когда Глеб объявил привал. У каждого были свои обязанности, естественно, исключая графа и графиню.
Северин, как самый умелый стрелок отправился на охоту, которая, кстати сказать, увенчалась успехом. Таким образом, у них оказался полноценный обед: суп из зайца и жаркое. Разумеется, тоже из зайца.
У Лорисс тоже были свои обязанности. Недалеко от стоянки она нашла ручей - заросли Кукольника, пусть высохшего и пожелтевшего, безошибочно указали на присутствие воды. Кроме того, Лорисс необходимо было пополнить запасы Крупины. Опухоль у Бажена начала спадать, но прекращать лечение еще рано. Хотя он и рвался нацепить элегантную черную повязку вместо льняной, закрывающей половину лица, Лорисс категорически была против.
Закинув на плечо торбу, полную мясистых корней, Лорисс собиралась возвращаться, и тут заметила у самых корней клена тонкие бледно-розовые стебельки. Вот так запросто найти Дедку-да-бабку - редкая удача! И настолько нарочитой показалась ей эта находка, что Лорисс просидела перед ней дольше, чем требовалось для того, чтобы освободить от земли круглый корень с белесыми отростками.
Лорисс услышала голос позже, чем поняла, что на поляне она уже не одна.
-Ты что-то нашел, Виль? - Лавелия, во всем блеске непорочной красоты, несколько затемненной в сумраке, остановилась в нескольких шагах. - Что-то интересное?
-Интересное, моя госпожа.
-Виль, - Лавелия шутливо топнула маленькой ножкой, - из всех, кто находится со мной рядом, ты один достоин называть меня просто по имени.
Лорисс с досадой кивнула головой.
-Я с тобой за эти дни столько нового узнала. О травах, например. И вообще мне кажется, что иным дворянам, кичащимся своим происхождением, стоит у тебя поучиться, Виль.
Голос у Лавелии дрогнул, и чтобы скрыть волнение, она села на корточки. Ее плечо касалось Лорисс.
-Я никогда не видела, чтобы мужчина вел себя так, - Лавелия замолчала, подбирая слова. - Так человечно. Мне всегда казалось, что они жестокие и безразличные. А сострадание - это удел женщин. Это странно, но ты первый человек, Виль, который заставил меня по-другому смотреть на многие вещи. Ты благороден, ты щедр, ты способен на поступок. Я… благодарна судьбе за то, что ты встретился на моем пути.